Шребер остается в постели в течение нескольких дней. Состояние его ухудшается. Он не может ничем себя занять и полностью погружается в бесконечный мрак неразличимых дней и ночей. Все мысли вращаются вокруг одного – смерти. Задним числом он поймет, что таков был план профессора Флексига – довести его нервную депрессию, Nervendepression, до предела, до возможной нижней точки, до точки надира. По крайней мере, это объясняет одно из событий тех дней. Однажды ночью, на четвертый или пятый день пребывания в клинике, пришли два санитара, извлекли Даниэля Пауля из постели и отвели его в камеру для буйнопомешанных. Там начался горячечный бред. Шребер не понимал ни того, за что его отправили в эту камеру, ни того, чего ради. Он пытается сделать петлю из лежавшей на железной кровати простыни и покончить с собой. Это – единственная мысль: человеку, лишенному сна, человеку, которому не помогают никакие медицинские препараты, не остается ничего, ничего, кроме одного – покончить со своей жизнью. Впрочем, судья Шребер также осознает, что самоубийство на территории больницы вне закона. Если больница ничем не может ему помочь, значит надо покончить с собой за ее пределами[87].

Утром Шребер переживает удивление. К нему приходит помощник доктора Флексига, доктор Тойшер, и сообщает, что лечение еще не доведено до конца и будет продолжено. Шребера возвращают в его палату. Нервы его на пределе. Он съедает свой завтрак и тут же его извергает. Организм ничего не принимает. Все ли органы на месте? Нервное напряжение не снижается, несмотря ни на что.

Перед Рождеством жена навещает его каждый день, часть дня он проводит в доме своей матери. Ни еда, ни несколько сигар в день не помогают. Перенапряжение нервной системы приводит к ее провисанию, к тому, что она приходит в состояние крайней расслабленности, слабости, Erschlaffung, почти как во сне, im Schlaf. Нервная система пребывает в состоянии распада, Nervenzerrüttung. Избыточное напряжение ведет к резкому спаду натяжения: избыток являет недостаток. Так или иначе, а желание жить сломлено. Но это еще не конец.

В феврале 1894 года в жизни Шребера случаются два на первый взгляд незначительных события. Незначительных, но знаменательных.

Событие первое. 15 февраля 1894 года жена Даниэля Пауля, с которой он проводил по нескольку часов ежедневно, отправляется на четыре дня к отцу в Берлин. Шребер понимает, она тоже истощена, ей тоже нужен отдых. От него Сабина уезжает к отцу. Комментируя её отъезд, а также ночь, когда у Шребера случилось множество поллюций, Фрейд, следуя своей логике этиологии паранойи как всплеска гомосексуального либидо, пишет, что

само присутствие жены воздействовало как защита от притягательной силы окружающих мужчин, и если мы согласимся, что у взрослого человека процесс поллюции не может произойти без психического содействия, то к поллюциям, произошедшим в ту ночь, добавим оставшиеся бессознательными гомосексуальные фантазии[88].

Какой бы ориентации ни были фантазии, согласно логике психосексуальности, именно они включают либидо, без них поллюций быть не могло. Другое дело, Даниэль Пауль не пишет, что именно ему привиделось той ночью. Что привело к поллюциям остается загадкой.

Так или иначе, а за четыре дня облик Сабины растаял. Расставание, расстояние привело к угасанию её образа. Даниэль Пауль оставлен, оставлен лежать в палате один. К моменту возвращения Сабины состояние Шребера резко ухудшилось. Он просит её больше не приходить. Сабина не должна видеть его в состоянии расстроенных нервов. Ей лучше не лицезреть происходящих с ним превращений. Впрочем, с ней тоже кое-что происходит. Картина переворачивается: когда спустя какое-то время Даниэль Пауль замечает фигуру жены в окне напротив, то понимает, – ее больше нельзя считать живым существом. Не с ним, а с ней кое-что случилось: она теперь – одна из «наспех сделанных людей», “flüchtig hingemachte Männer“. Она – подобие, безжизненная копия, симуляция. Так срабатывает нарциссический перевертыш нераспознавания: Даниэль Пауль и Сабина – двойники, причем они меняются местами, согласно логике исключения, то есть если один жив, существует, то второй – копия, наспех сделанный, недоделанный человек.

Наступает Первый Страшный суд. В действие приводятся божественные чудеса. Они же – технические помехи.

Особое место во время этого психического коллапса заняла ночь, когда случилось необычное число поллюций, с полдюжины, как пишет Шребер. Атака либидо берет верх над разумом. Эта ночь стала, по словам судьи, ночью «умственного крушения», и с неё берут свое начало первые признаки коммуникации со сверхъестественными силами, eines Verkehrs mit übersinnlichen Kräften. В частности, с профессором Флексигом налаживается нервная связь на расстоянии, наподобие телеграфической. Эта связь устанавливается вместо прямого, непосредственного контакта. Более того, в отличие от телеграфа, нервная связь не нуждается в человеческой речи. Так или иначе, а Шребер не покинут, не оставлен лежать на произвол судьбы.

Одновременно с установлением телекоммуникации, Шребер начинает понимать: Флексиг замыслил против него что-то тайное, плетет какой-то заговор, потому напрямую, глядя глаза в глаза, говорить не желает. Его выдает вот что: тайный советник, профессор, доктор Флексиг не может прямо смотреть судье Шреберу в глаза, он отводит их в сторону. И это на тот момент в жизни Даниэля Пауля – вслед за отъездом Сабины и их с ней либидо-трансформацией – второе принципиальное событие.