Философский вопрос о зле есть вопрос о негативности в этике. Негативность конституируется отрицанием. Но отрицание парадоксально – оно соотносительно с утверждением, зависит от него и не может мыслиться отдельно от него. Любое отрицание исподволь проводит также и утверждение того, что отрицает, и потому приводит к неизбежной серии повторений отрицания. В отношении этики это значит, что зло неотделимо от добра и не может рассматриваться симметрично по отношению к нему как самостоятельная позиция. Зло слабо, но в этом его сила. По словам Мариона, «несуществование дьявола и есть его существование»[268], то есть призрачное существование. С точки зрения философского анализа зло не совсем существует, и его гипостазирование в качестве самостоятельного абсолютного, дьявольского зла – это логическая ошибка. Но люди тем не менее постоянно совершают эту ошибку, она является трансцендентальной видимостью. И более того, в соотношении со злом само добро становится по своей форме злым, может переходить в зло, а в свою очередь зло, провоцируя и вскрывая сущность добра, срывая маски лицемерия, может оборачиваться добром с другой точки зрения. Диалектика добра и зла выявляет само отношение добро-зло как обратимое, определяющее обе позиции сразу.

Гегель пишет:

Если мы рассматриваем зло как нечто для себя устойчивое, как то, что не есть добро, то в этом отношении это совершенно правильная постановка вопроса, и противоположность должна быть признана; иллюзорность и относительность противоположности добра и зла состоит не в том, что будто бы в абсолютном добро и зло едины и будто зло возникает только благодаря нашему субъективному воззрению, как это говорили еще недавно. Ложность же этого понимания состоит в том, что зло рассматривается как прочное положительное, между тем как на самом деле оно есть нечто отрицательное, не обладающее для-себя-существованием, а лишь силящееся быть им. На самом деле зло есть лишь абсолютная видимость в-себе-отрицательности[269].

Зло есть негативность, различие, затем распря, и в этом отношении само его существование еще не есть зло. То, что кажется абсолютным злом, есть всегда, скрыто, результат конфронтации, за ним стоит некая положительная, пусть реактивная сила. Но это не мешает и злодею, и противостоящему ему герою замкнуть злодея в негативной позиции, непродуктивной, но гордой своим негативизмом, в аффекте «ресентимента». В этом отношении, хотя Гегель с логической точки зрения прав, неизвестно еще, действительно ли сугубо злое зло, в его постоянной несостоятельности, «лучше» зла-добра, то есть зла, которое видит себя добром, или добра, которое оборачивается злом в своей односторонней позитивности, как описанная Гегелем «прекрасная душа».

Встает вопрос о рефлексии, идеализации зла как «зла зла», то есть о ситуации, когда мы не только выражаем злость и отрицаем что-либо, но еще и считаем сам этот факт злым. Так же и добро, само по себе завязанное на зло, становится добром в чистом виде, лишь когда оно полагает себя как «добро добра». В обоих случаях тогда происходит морализация (в терминах Ницше). Этическая задача тогда в том, чтобы всегда сохранять в поле зрения антагонистическое отношение добра и зла в исторической перспективе и не завершать процесс оценки. Сказать, что зло – только зло, неверно, как неверно и сказать, что зло это функция добра или вид добра, потому что в последнем случае мы рискуем уже морализацией добра. Скорее, этическая задача здесь состоит в постоянной рефлексии, которая видит и позицию чистого добра, и позицию чистого зла как преходящие, верные только на какой-то исторический момент, и направленные на вскрытие новых, скрытых возможностей и установок, на первое время выступающих «по ту сторону добра и зла»[270].

Обратим внимание, что пара «добро-зло» (утверждение-отрицание) асимметрична. Добро – это всегда не только волевая установка, но и познавательное полагание, принятие определенной реальности как сущей, оставление ее в покое (хотя без того, чтобы это сущее было сначала противопоставлено Я, нечего бы было полагать). Негативность, напротив, это единственная собственно этическая функция, она коренится в чистой воле (как у Шопенгауэра). Поэтому добро способно прощать зло, и именно к нему относится необходимость толерантности к злу в определенных его границах. Но поэтому же добро обладает определенной этической слепотой и рискует, замкнувшись в «реальности», не заметить своего собственного зла, заключенного в непризнании (чужой) воли. Толерантность поэтому есть решение проблемы одного зла и провокация другого, обратного, которое расценит первую толерантность как лицемерие и раздвоенность блага внутри себя.

Толерантность к нетолерантности по отношению к толерантности, и нетолерантность к толерантности по отношению к (исходной) нетолерантности – вот полная формула нашей этической ситуации (ср.: у Гегеля о тождестве тождественного и нетождественного[271], но верна и обратная формула о нетождественности тождественного и нетождественного, на которой основана диалектика Адорно[272]).

Итак, вернемся к нашему исходному вопросу. Что же этике делать с негативностью: со своей собственной негативностью отторжения и с негативностью «для себя», которой является зло? Из сказанного следует, что это зло, так или иначе, надо включать в систему реальности («добра») и тем самым ограничивать этический запрет, прибегая к своего рода «отрицанию отрицания». Но при этом полная толерантность ко всему на свете обессмыслила бы этику, лишила бы ее практической, политической релевантности.

Поэтому получается, что мы должны поменять свои представления о самой толерантности, вводя категорию радикальной толерантности, граничащей с провокацией, с одной стороны, и с самоподрывом субъекта, с другой стороны. При этом толерантность имеет смысл лишь в системе иерархии этических ценностей и уровней, а неверное, поверхностное решение проблемы зла будет ограничиваться лишь горизонтальным, рядоположенным пониманием отношения ценностей (как у Ролза или даже у Болтански и Тевено). Другое дело, что иерархия эта нестабильна и с разных точек зрения понимается по-разному, так что этический дискурс – это еще и борьба за господство той или иной этической сферы. Приведем пример из области политической этики. Современное государство толерантно относится к религии, анархической критике и, по идее, должно вмешиваться в крайних случаях (например, хиджабы в школах и насильственные протесты на улицах). Понятно, что тем самым создается неопределенная граница, в чем-то «подзуживающая» на радикальное утверждение ценностей иного, религиозного или утопического уровня в рамках прозаического порядка. То есть толерантность потенциально приходит к истерической этике выведения на чистую воду, как она была описана в разделах 2.3 и 3.3. Этика же протестующих и митингующих, восходящая исторически к протестам разного рода религиозных диссидентов, часто даже более явно направлена на провокацию и обнажение тиранической (негативной, злой) сущности власти, однако в большинстве случаев приходящая к определенному компромиссу и разделению сфер. Такого рода «толерантность» близка к нашей антиномии добра и зла. Собственно, толерантность возникает там, где удается развести сталкивающиеся этические принципы иерархически. Но это возможно только потому, что в пределе возможна их конфронтация, где они из просто различных становятся противоположными, переворачивающими друг друга. В этом смысле «радикальное зло» Канта (переворачивающее правильную иерархию) и его же «дьявольское зло» принадлежат одной и той же логике, дьявольское попросту дальше радикализует «радикальное», в ответ на вызов, который может исходить от провоцирующего «добра». Результатом же этой коллизии, в ее драматизме и симметрии, является этическая истина, то есть выявление скрытой сущности добра, преодоление его односторонности (ведь формально оно оказывается эквивалентным «злу») и образование новой, уже синтетической, этической парадигмы, в рамках которой есть и взаимно толерантное соотношение сил (добро зла в отношении зла добра), и трансценденция в направлении нового, выражающаяся в конструировании новых правил. Мы видим, что мы пришли в результате к решению, достаточно близкому к гегелевской диалектике «прекрасной души»: прекрасная душа, в негодовании бичующая зло, в какой-то момент осознает, что настоящее зло – это она сама, и приходит к «прощению» зла. Этика тогда становится неотделимой от политики: это выстраивание общих правил в системе иерархических отношений, ввиду прогрессивного движения вперед навстречу постепенно выстраиваемому идеалу. Разница с гегелевской системой состоит в том, что у него неясно, каким именно образом в системе постоянно воспроизводится и сохраняется негативность. Задача постоянно ускользать от позиции «прекрасной души», при этом сохраняя этический стержень, возможна лишь при иерархическом подчинении зла добру в постоянном диалоге между ними. Кроме того, к вопросу о добре и зле, поставленному Гегелем в отношении конкретного исторического периода, добавляется вопрос о сущности: зло вырастает из того, что кажется несущественным, а аффектирующая провокация добра/зла помогает вычленить основополагающий, главный конфликт настоящего момента.