Итак, мы теперь лучше видим, что зло возникает внутри самой этики, в зоне неразличимости добра и зла как субверсивного действия. Вопреки Канту, наряду с относительным злом как лишенностью добра или «грехом», существует «дьявольское» зло, которое находится с добром в отношении контрарности, противоположности. Но поскольку противоположности – это отрицания внутри одного рода, то понятно, что подобное зло находится в интимных отношениях с добром и ставит его под вопрос в большей степени, чем это делает простая трусость или лень.

Предшествующий анализ амфиболий был посвящен отрицанию в формально-логическом смысле, с точки зрения субъекта, которому нужно что-то отвергать или преодолевать. Однако в его ходе выяснилось, что по самой своей природе оно может описывать и субъективное отношение, и абсолютное состояние (того или иного субъекта), и асимметричное одноместное отношение, и двухместное симметричное отношение двух сил. Этическая позиция субъекта обусловлена его отношением с Другим, что ставит указанную позицию под вопрос.

И это приводит нас к вопросу уже онтологическому, а не просто логическому, к вопросу о природе зла как негативности.

Логика отрицания опять помогает нам, чтобы понять это различие. Со времен Аристотеля отрицание делится на несколько видов, основные из которых – лишенность, противоположность и противоречие[127]. Лишенность мы уже обсуждали, это отсутствие того или иного предиката, который в принципе должен бы быть. А вот противоположность – более сложный случай, который интуитивно ясен (социализм – капитализм, семья – государство, эгоизм – коллективизм), но определяться может по-разному: как «максимальное различие внутри одного рода»[128] или как рефлексивное, опосредованное различие (социализм определяется через свержение капитализма и поэтому противоположен ему)[129]. Противоречие – это та же противоположность, но ставшая невыносимой, термины несовместимы, и происходит либо распад всей системы, либо мы приходим к выводу, что такого противостояния вообще не может быть, мы ошиблись.

Демоническое зло как раз описывается логической фигурой противоположности, «отрицательной величины», как называл ее Кант. Злой человек действует не просто против наших интересов, но специально наоборот нашим целям. Зло, которого мы больше всего боимся, не просто отрицает нас, но отрицает наш принцип, наши основные блага и желания и т. д. Разумеется, такое эмпирически вполне возможно, и механизм, который обеспечивает эту возможность, называется в гегельянской философии «рефлексией». То есть зло подобного рода осознает себя как таковое, а также производит операцию выделения сущности, или идеализации, как в отношении своего оппонента, так и в отношении себя.

Этика всегда уже интерсубъективна – даже в отсутствие «злых» врагов субъект озлоблен или тревожен там, где кто-то его уже обвинил или предупредил: отрицание опосредовано языком, и внутренняя самокритика интериоризирует некую агрессивную ситуацию. Более того, этический императив, даже самостоятельно выработанный, есть всегда голос Другого или ответ на него.

А если мы имеем интерсубъективную систему, то тогда зло в ней почти всегда развивается от лишения к противоположности, то есть демоническое зло возникает как итог рефлексии зла инерционного. Взаимодействующие субъекты в ряде случаев могут оба встать на позицию взаимной озлобленности и даже абсолютного зла, но вообще – по Гегелю – в такой паре должна выражаться асимметрия бытия и небытия. Элемент же лишенности, более того, отрицательности как таковой, остается все равно, и «злая» сила страдает слабостью и безволием, характерным для сугубо отрицающего начала.

Но здесь имеет место новый парадокс. Это уже не амфиболия, а скорее антиномия этической негативности. «Зло» в интерсубъективной системе зачастую неотделимо от добра и даже иногда растет из добрых намерений. Зло по своему действию может быть добрым, может провоцировать, вызывать к жизни высшее добро, которое без него бы не выявилось. Действительно, переворачивая и выявляя уязвимые места – например, в садистском мучительстве, в пытке – враг или палач вскрывают основной мотив субъекта, и если тот успешно сопротивляется, то столкновение со злом помогает ему прийти к аутентичному существованию. Более того, само выполнение скрытого желания может быть для субъекта катастрофой (как в сказках, например советских: «Старик Хоттабыч», «Вовка в Тридевятом царстве», где герой наживает себе беду свершением своих желаний – наверное, не случайна популярность этой темы у авторов того времени). А сущность общественного строя, скажем, советского социализма, обнаруживается лишь ценой его уничтожения. Если не брать столь крайние примеры, а вернуться к модели взаимоотношений двух субъектов, то спрашивая, откуда в них так часто возникает вражда и тревога, недостаточно просто прибегнуть к сценарию «господина и раба», борющихся за признание. Часто враждовать объективно незачем, и конфронтация возникает из провокаций, подозрений и обвинений. Назовем это истерическим сценарием, цель которого – вывести оппонента на чистую воду, вскрыть его желание, побороть его стремление, скрыть и тем самым обезопасить свои наиболее чувствительные силы и опыты. Следующим шагом рефлексии может стать отыгрывание именно того, чего первый субъект боится, что составляет его опорный фантазм. И тогда мы имеем демоническое зло в духе садистов, террористов или нацистов, которые намеренно бросают цивилизации вызов, нарушая ее табу. Даже упомянутые господин и раб борются прежде всего, чтобы вывести друг друга на чистую воду (как трусов, слишком привязанных к бытию). Таким образом, в этику вмешивается вопрос об истине.