[13]

Группа передовых деятелей и теоретиков немецкого театра выпустила сборник под названием «Новая сцена». Среди прочих чрезвычайно любопытная статья Роберта Мюллера на тему «о возрождении театра из духа комедии».

«Ждали, – говорит Мюллер, – что война и революция возродят театр, что сцена станет духовной трибуной, с которой народы услышат свою космическую судьбу. Ожидания не исполнились и не могли исполниться, потому что были ложны».

Театр сегодня – не философская академия, а место отдохновения, куда идут усталые от работы люди, чтобы восстановить свои нервы.

Этим людям отвратительно, если какой-нибудь «переживатель» вроде Стриндберга, развертывает перед ними психологические проблемы, от которых они бегут, в своих отношениях с женой или любовницей, не желая попусту растрачивать духовные силы.

Эти люди ждут грубо действующих средств, а не замысловатых «психоанализов». Доказано статистически, что максимальное душевное «облегчение» получает публика от клоунады.

И это вовсе не «социальное зло», как любят говорить. Неправда, будто оперетка, шантан, кино – гнойники нашей художественной жизни.

«Понаблюдайте, – говорит Мюллер, – за толпой в театре и кино. В театре ей не по себе. Театр – это “высокий дом”, который, как парламент, призван вмещать нацию в лице ее лучших представителей и, по буржуазным понятиям, достаточно для этого велик. Происхождение этого “высокого дома” от церкви несомненно. Те же – благолепие, чистота, святость. В кино толпа на своем месте, ибо кино достаточно велик, чтобы вместить весь народ, а не только его “лучшую” часть.

Кино – современное всенародное искусство, отражение нашей повседневной жизни, культурный документ высокохудожественного значения. И поэтому американские фильмы, рассчитанные исключительно на “захват”, в тысячу раз правдоподобнее, талантливее и художественнее, чем наши доморощенные изделия, загримированные под “высокое искусство”.

Театр гибнет от традиций “высокого дома”.

Драматург все еще мыслит себе театр, как четырехэтажную дыру, с добавленной дыркой, в которой он должен разместить свои фигурки. А между тем для тех немногих, которые могут еще дышать в этой клетке, “дом” слишком велик. Для народных же толп – он мал».

Исходя из этих основных положений и анализируя зрелищные потребности масс, Мюллер приходит к выводу, что на путях «серьезной драмы» театр никогда не возродится, что единственный путь – это путь комедийный.

Чем практичнее, деловитее становится человек, тем энергичнее отвергает он утомительную серьезность театральных трагедий, тем радостнее приветствует он бодрящую веселость комедийных действий.

«Если мы хотим решить театральную проблему в духе грядущей цивилизации, мы должны понять, что четыре пятых человечества идут по пути, именуемому американизацией».

Американский вкус (в социальном, не этнографическом смысле слова) – это напряженность риска, неожиданность гротескных положений, комизм самой себя высмеивающей романтики. В этом есть сила, фантазия, высшее артистическое уменье и высокий изобретательский дар. Здесь можно найти материал для драматических эффектов комедийного порядка.

Американский жанр еще далеко не совершенен именно потому, что в нем слишком много от мелодрамы, за которую цепляются авторы и режиссеры, думая этим дать нечто от «высокой литературы» и «жизненной правды».

Мюллер возлагает большие надежды на «большевистское государство», подразумевая под этим Советскую Россию, в деле создания современного всенародного искусства.

Увы! – факты показывают иное. Действительно, у нас много говорят и пишут о всенародном искусстве. Но говорят и пишут по старинке, по старым «демократическим» прописям о «хорошем» театре для народа, о борьбе с развращающим влиянием улицы, о «серьезном театре» и «благородном тоне».

Нам еще очень не близко до Америки.