Мысль никогда (?) не бывает «тяжелой» – тяжела сопутствующая ей тревога.
Томительное желание дотронуться до другого / чтобы дотронулись до тебя. Я ощущаю благодарность, когда дотрагиваюсь до кого-то – а также нежность и т. д. Он/она уверили меня в том, что у меня есть тело – и что в мире существуют тела.
Обжорство = желание доказать, что у меня есть тело. Отождествление отказа от пищи с отказом от тела. Раздражение против людей, которые не едят (не любят есть) – даже тревога (так, поначалу, с К[арлоттой дель Пеццо]) и отвращение (так с Сьюзен [Таубес]). Урок последних 5 месяцев: мне не нужно много есть.
Сегодня днем длительная беседа со Стивеном [Кохом] – невероятно полезная.
У меня не так широк выбор, как я думала – в сущности, только два пути: искоренить чувство, послать ее [Карлотту] к черту – или jouer le jeu [франц. «играть в игру»].
Конечно, я выбираю второе. Век невинности прошел.
Но это не конец истории – лишь начало третьей Фазы.
Фаза первая была в июле – августе: страсть, надежда, томление. Фаза вторая продлилась с моего возвращения в Нью-Йорк 2 сентября до прошлой недели в Париже: умиление, одержимость, страдание, паралич в работе, волшебное целомудрие, невинность (всё еще), ликование от чувства, что тебя любят, терпеливое ожидание начала нашей совместной жизни. Ныне Фаза третья. Время играть в игру. Карлотта не может быть центром моей жизни, лишь (возможно) частью множественного центра, в который входят также творчество, друзья, другие дела. Я должна дать ей свободу быть со мной, когда она этого хочет, а затем уходить снова. Мне нужно научиться пользоваться и получать настоящее удовольствие от свободы, которую дает мне такое положение вещей.
Я должна казаться сильной – это означает, что я должна быть по-настоящему сильной. Я не должна выставлять свои страдания, тоску по ней в качестве доказательства моей любви. Мне даже не следует так часто говорить ей о своей любви. Мне не следует убеждать ее, словесно, что для нее благо быть со мной. (Это пробуждает в ней страх зависимости.) Мне не следует просить ее утешить меня, говорить мне о любви. Мне не следует спрашивать, когда она приедет в Нью-Йорк, только [говорить], что я надеюсь на ее приезд.
Прежде всего, я не должна вести себя так, будто случившееся на этой неделе имеет решающее значение (просить ее убедить меня, что все решено). Для нее ничто не решено. Но стоит мне попросить ее сказать мне об этом, и она почувствует себя загнанной в угол – точно от нее требуют клятв.
Мне нужно показывать, что меня интересуют мои занятия, Дэвид, друзья (что я получаю от них удовольствие). Если я откажусь от всего во имя нее, это будет признак слабости – для нее это покажется угрозой. (Для меня, разумеется, это признак силы – и свидетельство моей любви.)
Мне нужно быть сильной, великодушной, снисходительной, способной на радость (независимо от нее), умеющей позаботиться о себе (но скрывающей свою способность или желание заботиться о ней). Помнишь, что она сказала третьего дня, как я, дескать, отличаюсь от той, которой показалась ей при знакомстве (независимой, холодной)? А ведь именно к той, другой, женщине она изначально испытала притяжение. Наверное, она иногда всё еще видит меня такой. Мне нельзя показывать ей всю свою слабость. Следует умерить мою тягу к искренности.
Я не могу словесно убедить ее любить меня, верить мне, быть со мной. Это надлежит делать поступками. Она должна приходить ко мне свободно. Мне необходимо поступать так, как если бы я ожидала от нее любви – но не выражать это словесно и прежде всего не просить у нее подтверждения. Мне необходимо поступать так, как если бы десять дней с ней были так же прекрасны, как десять месяцев.
Я могу сказать ей, что чувствую себя сильнее (себя, свою любовь к ней) из-за событий прошлой недели – но не то, что «мы» сильнее. Это уже требование клятвы.
Мне не стоит убеждать ее в том, чтобы она просила меня подождать ее, была терпеливой, не теряла надежды. Напротив, мне нужно показывать, что я веду себя естественно – без тревоги, без особых страданий.
Разговор с Евой [Коллиш]:
Значение «срыва» Карлотты на прошлой неделе: видишь ли, я бы с радостью, но я не могу. Для того чтобы подобное поведение было эффективным (т. е. освобождало от ответственности), срыв должен быть «полным», исключающим любой жест примирения, любую возможность утешить меня. Поскольку если бы она могла сделать такой жест, это означало бы, что она способна на заботу обо мне (способна ощущать чувство ответственности), а следовательно, срыв не был полным, и ей, теоретически, можно предъявлять требования и т. д. (Именно это, а не садизм – сознательный или неосознанный – объясняет ее полную неспособность на какие-либо уверения или слова утешения в эти последние дни.)
От чего мне необходимо избавиться: от идеи, что ценность любви возрастает по мере съеживания личности. Чего не хочет Карлотта – а нужно ли такое хотеть? – так это чтобы я пожертвовала (обесценила) для нее всё, что имею. Ее привлекало во мне как раз то, что я человек успешный, сильный, имеющий разнообразные интересы.
Дурные уроки Ирэн, которая хотела, чтобы я жертвовала для нее всем, и измеряла мою любовь мерой моей жертвы.
Состояние Карлотты на прошлой неделе: у нее нет своего «я». «Это» вынуждает ее на те или иные поступки. В этом ее беда: отсутствие подлинного «я». То есть ненависть к себе. То есть она уверовала, что она – убийца, пагуба для людей. (Отсюда бессмысленность понятия «ответственности» для человека без своего «я».) Однако никто не может даровать Карлотте «я». Даже если бы кто-то попытался сделать это, она бы почувствовала угрозу. Человек, дающий тебе «я», может и забрать его обратно.
Ева сказала: я бы страшилась человека, который готов всем для меня пожертвовать.
Карлотта ждет от меня, во-первых, демонстрации силы – заверений, что она не сможет меня уничтожить. Этого она желает даже в большей степени, чем слов любви.
Разговор со Стивеном [Кохом]:
Я всегда стремлюсь к «разрешению ситуации». Я делаю обобщения на основе личного опыта. Для меня основной источник самоуважения состоит в том, что я способна принять решение и действовать (заставить себя действовать) тогда, когда мне ничего не хочется делать. Я «контролирую» себя. Функция разума: самопреодоление.
Карлотта – «окказионалист»: слабые причинно-следственные связи между поступками (утверждениями). Она не ощущает себя скованной своими «интенциями».
Месяц назад я сказала Дону [Эрик Ливайн]: влюбленность равнозначна желанию разрушить себя ради другого. Но не теперь! Я определяю эту любовную пору в Париже как великолепную (полную) щедрость по отношению к другому.
У меня упреждающий взгляд на собственную жизнь.
Карлотта никогда не назвала бы свой поступок «ошибочным», так как она считает, что действует не на основании умозаключений, выведенных из расчетов, а лишь на основании своих чувств и способностей. Чувства не могут быть ошибочными. То, что она сделала, могло быть дурно, грустно, но никогда – ошибочно. Я часто характеризую совершенные мною поступки как ошибочные, потому что усматриваю элемент сознательного выбора, оценки в том, как я, строго говоря, принимаю решения (эффективны ли они? каковы их долгосрочные последствия?).
Карлотта не зажата в тисках двойственности – как это часто случалось с Евой. Ее действия родственны безумным качаниям маятника, но не потому, что она, скажем, испытывает двойственные чувства к Беатрис [любовнице Карлотты в ту пору, когда с ней познакомилась СС], понуждающие ее идти ко мне, а затем испытывает двойственные чувства ко мне, понуждающие ее возвращаться к Беатрис, затем тоскует по мне и т. д. У нее нет двойственных чувств по отношению к кому-либо из нас!
Карлотте следовало бы куда больше гордиться (укреплять чувство собственного достоинства) своим героическим отказом от героина. Она не говорит: я бросила и следовательно… но: у меня получилось бросить.
«Китайскость» Беатрис сообщала Карлотте ощущение безопасности. Меня любят, но не слишком сильно – не слишком выразительно, не слишком по-собственнически, не слишком пристально.
Один из важнейших психологических факторов в пользу Беатрис: К. благодарна ей и признательна – за то, что в последние четыре года ей «лучше». Похоже, это действительно так. Беатрис, наверное, была к ней добра. Однако верно и то, что Беатрис тонко (не слишком тонко?) поощряет это чувство признательности в Карлотте. Ее обращенные ко мне слова во время нашей «встречи в верхах» в отеле «Santa Lucia» в Неаполе 1 августа: «Я отдала Карлотте четыре года жизни. Вы осознаёте, насколько она хрупкая?»
Однажды в Милане я сказала К.: «Неужто ты не понимаешь, что ты – творец собственной жизни?» Она ответила, что это не так.
Цель семинара относительно К., который состоялся у меня на этой неделе со Стивеном, Доном, Евой, Джо [Чайкиным], Флоранс [Мальро]: выстроить взаимопонимание (сравнительные взгляды на мир, сравнительное сознание); выйти за пределы горя, тревоги, ложных надежд; вычертить стратегию (только «реалистические» ожидания, не делать ошибок); достичь мастерства (посредством интеллектуальных усилий); противостоять эмоциональному провалу, ощущению бессилия; стать ближе к друзьям, проникнуться их умом, чувствительностью, любовью и, следовательно, способностью питать меня (чувство, что я не одна, даже если меня оставит К.).
Влюбленность (l’amour fou [франц. «безумная любовь»]) – патологическая разновидность любви. Влюбленность = болезненное пристрастие, наваждение, исключение из своей жизни всех других людей, неутолимая жажда присутствия, паралич не связанных с объектом влюбленности интересов и занятий. Любовная болезнь, лихорадка (следовательно, возвышающая). Человек «бросается в любовный омут». Однако этой болезнью, если она нам суждена, лучше болеть чаще, нежели реже. Меньшее безумие – влюбляться часто (то есть менее невпопад, потому что в мире много прекрасных людей), чем только дважды или трижды в жизни. Или же, может быть, лучше всегда быть влюбленной в нескольких людей одновременно.
Качества, которые меня заводят (человек, которого я люблю, должен обладать по меньшей мере двумя или тремя из них):
1. Ум
2. Красота; элегантность
3. Douceur [франц. «учтивость, мягкость манер»]
4. Гламурность; известность
5. Сила
6. Жизнелюбие; энтузиазм в сексе; веселость; очарование
7. Эмоциональная выразительность, нежность (словесная, физическая), чувствительность
Большое открытие за последние годы (постыдное) состоит в том, как живо я реагирую на четырех людей – Джаспера [Джонса] – даже на Дика Гудвина, Уоррена Битти – теперь вот на К.
Разум означает обладание чувствительностью (выразимой, вербализуемой), которая, пусть даже она не оригинальна, несет печать личностного своеобразия. То есть меня могут привести в трепет слова человека определенного склада. (Разумом обладал Филипп – Ирэн – Джаспер – Ева.)
«Гламур» подразумевает дистанцию между человеком и образом (титулом), этому человеку предшествующим. «Вот „X“: Джаспер – художник. Карлотта – герцогиня. Уоррен – кинозвезда». (Но не Ева – учительница немецкого – роль вместо образа. Здесь нет расстояния «между» человеком и ролью.)
Относительно беседы с Иваном Илличем:
Школы – это учреждения для производства детей. Ср. [Филипп] Арьес [автор «Ребенок и семейная жизнь при Старом порядке»].
Замена «обучения» на «преподавание». Нынче школьники не хотят обучаться – они требуют, чтобы им преподавали.
Предпосылки «современной», «западной» концепции школьного образования:
1) всеобщее и, в идеальном случае, обязательное
2) зависит от возраста (для «детей»)
3) учебный план и система оценок
4) тестирование >>> сертификация
5) роль учителя
Школьное образование как лотерея, в которой теоретически каждый может получить Нобелевскую премию. Усиливает и институализирует классовое общество, иерархические отношения.
Почему бы не прибегнуть в отношении школ к первой поправке (как не должно быть «официальной» религии, так не должно быть и утвержденных учебных планов с оценками); а также к пятой поправке (тестирование = самообвинение); и к антитрастовому законодательству (стремление установить единообразный образовательный стандарт)? Вместо того чтобы заставлять всех людей посещать школу «в детстве», почему бы не выдавать при рождении что-то вроде «образовательной карточки», дающей право на пять лет школьного образования как минимум и подлежащей «размену» (использованию) по желанию держателя – возможно, с выплатой дивидендов, если человек оставит часть школьного образования на «взрослые» годы.
С Иваном, после ухода Боба Сильверса [редактора-основателя The New York Review of Books и старинного друга СС]:
Я творю «кумира» из добродетели, благости, святости. Я разъедаю ту благость, что есть во мне, вожделея ее. А я-то всегда думала, что кумиры – это лучшая часть меня, моего сознания! (Мой идол = мои нравственные устремления; мой частный пантеон – Ницше, Беккет и т. д.; мои «нормы», устанавливаемые для меня самой.)
Я пренебрегаю собранием (множеством людей), желая той полноты бытия, что возможна лишь в диалоге (в основном словесном, реже – физическом) с одним-единственным человеком.
Иван говорит, что, прежде чем совершить поступок, он осознаёт возможную ошибочность своих действий, но никогда не оглядывается назад. Он знает о своих грехах – о своей холодности, эгоизме, жестокости. Оскорбленный может простить обидчика. Но самого себя простить невозможно. Что делать с осознанием собственного греха? Ничего. Жить с ним. (Прощение не смыло грех.)
Процесс умирания (Sterben) в сравнении со смертью (Todt). Процесс умирания = желание «свободного падения». В английском нет двух слов для обозначения смерти + умирания (Sterben / Todt; некрос / танатос), так же как нет двух слов для обозначения надежды (l’espoir / l’espérance).
Каждый случай изнасилования (убийства) женщины в большом городе – это линчевание. Освобождение женщин. Проясняющая метафора. То, что считалось сексуальным (т. е. «частным» согласно установлениям общества, в котором господствуют мужчины), становится политическим (т. е. общественным/социальным) преступлением – укорененным в традиции публичного, идеологического подавления женщин.
Диалектика взаимоотношений между сознательным и бессознательным:
– функция языка (язык развивает сознание / увеличение объема сознания разлагает не только философски (ср. «Записки из подполья» Достоевского, Ницше), но и нравственно, что гораздо важнее)
До изобретения «школы» во всех традиционных обществах существовали коллективные формы тренировки сознания: ритуал, паломничество, нищенство, молчание, литургия.
Иван: ничто не растлевает больше слова Божьего.
Не проявление ли духовного высокомерия с моей стороны чувствовать себя развращенной (скомпрометированной) всякий раз, когда я ужимаюсь в размерах, становлюсь меньше, чем полнота моего бытия? Разновидность моральной истерии? (Проблема [фильма Ингмара Бергмана 1966 года] «Персоны» – у Мартина есть на это ответ?) Отрицание сотворенной действительности.
Человек говорит не на языке, но (в каждый момент времени) на определенном языке. Человек не сочиняет музыку – вообще, но действует каждый раз в рамках определенной тональной системы.
Теперь дети открыты к смерти (todt – быть убитым), а умирание, как (жизненный) процесс, всё более для них бессмысленно. Поэтому не воспринимается как аргумент то, что сигареты вызывают рак или что героиновая зависимость в конечном итоге смертельна, так как в этом состоит один из их тезисов. Тяготение к апокалипсису (к смерти). По крайней мере, смерть от, скажем, наркотиков – индивидуальна, причинена самому себе намеренно, в отличие от смерти в ядерной катастрофе.
После трех месяцев безмолвия в пустыне речь – это очень физический акт. (Как долго она остается таковым?)
Иван подыскивает ответ на какую-то мою фразу: «Погоди… я чувствую это на кончике языка, но еще не подобрал слов».
Я сотворила кумира из своей нравственности. Мое стремление к добру запятнано грехом идолопоклонничества.
Я в ссылке (Америка) из своей ссылки (Европа).
Покинутая. Делаю над собой усилие, чтобы не чувствовать себя покинутой.
Клейст («О театре марионеток»): если ваш центр тяжести находится не в вас, то он находится где-то еще (в другом человеке?), и это создает бесконечные возможности для искажения. Двойственность Карлотты – (в отличие от Евы) она не проецирует ее на других (она слишком мягкая, слишком ласковая, в сущности слишком некритичная по отношению к людям), но она ощущает глубочайшую двойственность в отношении себя самой. Ощущает себя как глубоко зависимого человека и ненавидит себя за это.
Относительно ее телеграммы: «Париж кажется таким далеким».
Мне нужно понять, что в Париже ничто не было для К. положительным опытом. В отличие от меня: как бы ни было больно, я была с ней.
Важность, в глазах К., «цивилизованного» поведения. Цивилизованность подразумевает самоконтроль, способность к веселости и дружелюбию, когда испытываешь отчаяние. Способность посмеяться во время телефонного разговора со знакомым, когда глаза тебе застилает страшное горе – для нее это признак «цивилизованности»; для меня – распада личности и мучительной тревоги. [Цивилизованность] подразумевает строгое разграничение между вещами – различные состояния пребывания с другими людьми, различные состояния самопроявления и откровенности, с учетом обязательной нормы: «быть приятной в общении».
Карлотта считает себя «декаденткой». Насколько это глубоко? Только ли аристократам может быть присуще упадничество? Она не считает себя «скомпрометированной» или «растленной» – эпитеты, которые я могла бы применить к себе (хотя декаденткой я не назову себя никогда).
После телеграммы К. мы вернулись на поле 1. Сможет ли она найти силы для следующего хода – и когда?
К. стала (на прошлой неделе) первым большим интеллектуальным событием со времени моей поездки в Ханой. Вопрос сознания. Подобно тому как поездка в Ханой побудила меня переосмыслить свою идентичность, формы моего сознания, психические формы культуры, значение «искренности», языка, нравственного решения, психологической выразительности и т. д., так и поездка в Париж – боль, утрата, разлука, мучительная, кинжальная тревога – вынудила меня переосмыслить практически всё, что относится к формам моего мышления и чувства. Бур, вворачивающийся мне в мозг – глубже и глубже (пока я говорю с Доном, Стивеном, Евой – особенно с Доном), – «семинар». Я ощущаю прирастание в мудрости, в восприимчивости – если не в эмоциональной зрелости. Последние восемь дней равнялись году работы с Дианой [Кемени]. Такой «домашний анализ» в кругу друзей лучше, в некотором смысле богаче, чем психоаналитический диалог, – потому что я могу проанализировать культурные (еврейскую, американскую, психоаналитическую и др.) формы моего сознания, а не только его источники в моей личной психобиографии.
Посреди боли и мук женщины, которую оставили, я ощущаю себя госпожой. Мыслительный прорыв подобный этому (мысли и впечатления не только выражены словесно, но и сплетены в долгий, ищущий текст с непредвиденным концом) убеждает меня в том, что я жива и расту. Это почти такой же источник жизненных сил – тактильного ощущения жизни – как влюбленность. Я снова чувствую и ликую оттого, что пока не занята умиранием, а занята рождением.
Вновь сравнение Америки и Европы:
К. видит себя не как производное своей истории, а как локомотив собственной природы. Я воспринимаю себя как производное своей истории. К ней приравнивается моя «природа». И ввиду того что я осознаю, насколько условна, отчасти, моя история – ее результат, то есть моя природа, представляется мне, по логике вещей, изменяемой, проницаемой.
Психоаналитическое мышление повышает чувствительность человека к случайным качествам его личности как продукта истории, зависящего от обстоятельств, нежели как проявления чего-то, данного от природы. Оно убеждает нас в том, что мы «пассивны», если просто принимаем себя такими, какие мы есть… Отсюда внутренний оптимизм американской культуры. Психоанализ укоренился здесь, как нигде в Европе, потому что он допускает «погоню за счастьем».
Карлотта с великим пессимизмом относится к любви, человеческим отношениям, возможности счастья. Я, несмотря на меланхолию и отчаяние, всё же сужу по-другому. Мне кажется, что есть возможность дойти до вершины, прорваться, избежать ловушек (посредством изящества, везения, ума, бдительности, страстности, искусства, жизнелюбия – чего бы то ни было).
Самая большая опасность в том, что она меня оставит.
Я люблю К. так же сильно, как прежде, но моя любовь утратила невинность – и никогда уже не будет такой, как раньше. От этого мне очень грустно – я ощущаю огромную утрату, совершенно отдельно от моего тревожного чувства, что в конце концов я ее потеряю. Боюсь, что это было неизбежно. Как знать, может, так и лучше. Карлотте потребовалась бы исключительная целостность и здравомыслие, чтобы не создавать ситуации, которые уничтожили невинность моего чувства к ней. А требовать этого было бы слишком – от кого угодно.
Неслучайно, что впервые за много лет я влюбилась именно теперь, за год до расставания с Дэвидом. В эти последние шесть лет он был для меня слишком значим, слишком важен, чтобы я могла по-настоящему увлечься другим человеком. Он был моим укрытием, убежищем; стеной; залогом того, что во мне нуждаются, что меня любят, что я необходима, в буквальном и нравственном смысле. Отношения, не нуждающиеся в оправдании – самодостаточные, полностью функциональные и ограниченные по своей природе. Но неслучайно и то, что я влюбилась в человека, отношения с которым подразумевают использование моего «таланта родителя», притом что основная точка применения этого таланта скоро исчезнет (ведь Дэвид взрослеет). Пребывание «с» Карлоттой в течение даже непродолжительного времени – я более не представляю себе, что могла бы жить с ней постоянно, и даже думаю, что согласилась бы проводить в ее обществе еще меньше времени (может быть, так будет лучше не только для нее, но и для меня) – требует от меня незаурядных умений, т. е. способности отдавать себя великодушно и безвозмездно, искать удовольствие в удовлетворении ее желаний, искать счастье в ее счастье, быть снисходительной и сильной одновременно. Детскость К. в отношениях с возлюбленным проявляется в том, что она неспособна на поддержку, на утешение. Она предлагает свое (ненадежное) присутствие – красоту своей личности; очарование; жизнелюбие; воодушевление; свой ум и эрудицию. Однако она не дает обещаний (преданности, верности, надежности, практической помощи) – и в этом она исключительно пунктуальна и честна. Обещания дают другие люди – те, которые любят ее. (Всякий, кто любил Карлотту, должен был понять это с самого начала.) Причем она говорит возлюбленному, что не будет удивлена, не будет упрекать его, если он нарушит данное ей обещание (или передумает). Она и так думает, что ей обещают слишком много – и что она недостойна таких даров, таких жертв, что любящий ее человек в конце концов не может в ней не разочароваться.
Карлотте совершенно чужда ярость, гнев, злопамятность, недоброжелательность. Она исключительно добрый человек. Я люблю это в ней. (Я и сама такая.) Но в этом и причина ее ужасной истории саморазрушения. Она почти не умеет защищаться, ее защита состоит в самоустранении («отключении», побеге). Как случилось, что в ней не развилась вполне естественная для человека способность испытывать враждебность? Это можно объяснить только обстоятельствами ее детства. Слишком много неуверенности в себе, чтобы давать место гневу. Но ведь при отсутствии гневных чувств человек становится страшно уязвимым – тревога разрастается до невообразимых пределов. Так, уже в восемнадцать она прибегла к крайнему средству – к героину, чтобы избавиться от тревоги. (Однажды она поведала мне, что покончила бы с собой, если б не героин.)
Я помню, как в августе Робертино [друг Карлотты] сказал мне: «Когда любишь Карлотту, многим приходится жертвовать». И как удивил и тронул меня ее ответ, негромким голосом, нам обоим: «Но я тоже многим жертвую».
Способна ли я любить не как стяжатель, а снисходительно – не замыкаясь в себе, не выстраивая линии обороны и бомбоубежища с одной стороны и не снижая объема и накала своей любви – с другой? Мне бы хотелось попытаться, с Карлоттой. Не только потому, что я так безудержно влюблена в нее и у меня нет другого выбора, кроме как использовать все средства, – хотя это правда. Но и потому, что это будет полезно для меня. Я всегда испытываю сильное желание всецело предать себя человеку, которого люблю, – желание всем пожертвовать, отдаваться целиком и целиком же владеть. Надеюсь, что с Карлоттой окажется возможным нечто противоположное симбиотическим, как сиамские близнецы, бракам моего прошлого. Возможно, я научилась любить со всей полнотой (в сущности, мне никогда это не удавалось ранее), оставаясь при этом автономной, научилась быть в одиночестве, не испытывая мучительной боли. Это была бы великая победа, большая перемена в моей «природе», как сказала бы К. (я по-прежнему считаю, что это лишь часть моей «природы»).
Сказала Еве о том, что постоянное общение на французском (с Флоранс) вредит моему английскому: «Мне кажется, будто во мне может уместиться только один язык в конечном счете». Она рассмеялась: «Вот еще один пример твоей склонности к моногамии».
На вечеринках я чувствую себя ненастоящей: протестантско-еврейская страсть к «серьезности». Поход на вечеринку – это «низкая» вещь, подлинное «я» скомпрометировано, раздроблено – приходится играть «роль». На таких вечерах не присутствуешь целиком, не выходишь за пределы ролевой игры. Не говоришь (не можешь сказать) полную правду, то есть лжешь, пусть даже и не произносишь лживых слов буквально.
Карлотте вполне чуждо подобное самосознание (типично пуританское). Само по себе собрание людей (например, вечеринка) подразумевает определенные нормы, и ему присуща внутренняя ценность. Соблюдение этих норм означает, что человек «цивилизован». Для нее, в отличие от меня, посещение вечеринки не связано с чувством вины. Напротив, в ее глазах осуждения достойна, скорее, необщительность, замкнутость. Ложь или полуправда, отождествляемая со светским общением, – это составная часть вежливости, «цивильности». В католической культуре нет внутреннего требования абсолютной подлинности.
Мое пуританство второго сорта, урезанное. Вечеринки угнетают (унижают) меня, хотя обычно я не испытываю чувства подавленности, стыда или унижения, если пошла на дурной кинофильм или пьесу. Покуда я – зритель, соглядатай (каков бы ни был мой внутренний отклик), я, в сущности, не извратила, не унизила себя. Я разделяю соучастие и соглядатайство. Чистой (и, как правило, неугнетенной) я ощущаю себя только на тех вечеринках, где предстаю в роли зрителя – вечеринка становится кинофильмом – и я обсуждаю ее с сопровождающим меня в гости человеком или со знакомым, который, как и я, оказался на вечеринке; в таком случае знакомства с новыми людьми я воспринимаю как посягательство на мое основное занятие. Или же вечеринка служит декорацией, задником для вполне частного свидания с человеком, который меня сопровождает (как было, когда я ходила на вечеринки с Ирэн или танцевать с Полом [Теком]).
Будь я полноценной пуританкой, я бы опасалась и тлетворного влияния зрелищ. Но этого страха нет.
Я не испытываю чувства вины из-за своей необщительности, хотя иногда сожалею о ней, так как одиночество бывает болезненно. Но выход в мир представляется мне нравственным падением – как поиск любви в борделе. Более того, иногда я воспринимаю собственную необщительность как свидетельство моей «серьезности», качества, которое я считаю необходимым для моего существования как нравственного существа. Какой странный набор предпосылок, если сравнивать их со взглядами Карлотты. Карлотта никогда не пыталась доказать, себе самой или другим, что она «серьезна». Воистину, это понятие вряд ли много для нее значит. Ее разве что могли позабавить (и, полагаю, встревожить) мои слова – которые я, с Божьей помощью, не раз ей говорила – о том, что моя любовь к ней «серьезна», что я – «серьезный» человек. Теперь я понимаю, впервые, какими смешными они должны были ей казаться.
Для К. эмоции и поступки суть данность. Их качество и длительность самоочевидны. Нет нужды в заблаговременном определении их как «серьезных» или в ретроспективном признании их таковыми. Ей такой подход, должно быть, представляется претенциозной, пустой риторикой.
Для К. разрыв между эмоциями и поступками больше, чем для меня. Для того чтобы его преодолеть, я часто использую «волю», этическое долженствование. Если вы не знаете, как перекинуть такой мост (и заставить себя пройти по нему), то вам гораздо легче пребывать в нерешительности. Воля и долженствование гораздо более по душе протестантам + евреям, чем католикам. Неприятие долга очень сильно в ней – гораздо сильнее, чем ее «зодиакальная природа» (близнецы), невротические состояния и т. д.
Карлотта – как большинство представителей средиземноморской, католической культуры – использует «пир» (convivium, вечеринки, обеды и т. д.), чтобы развлечься. В протестантско-иудейской культуре для этих целей служит труд. Частное и вполне полноценное «развлечение» возможно в труде – при исполнении обязанностей, которые диктует нам призвание, профессия или работа – так как труд сам по себе есть нравственная заповедь. Удовлетворение требований личной дисциплины и необходимости общественного взаимодействия с другими. Дисциплинирующий опыт труда, в основе которого аскеза (хотя труд может и приносить удовольствие). В труде возможно «обезличивание», в труде можно забыться, раствориться (утерять контакт с самыми сокровенными чувствами и потребностями) – поистине, всё это необходимо, чтобы отдаваться труду целиком. Вечеринка и другие разновидности «пира», конечно же, совершенно неаскетичны – а наоборот. Здесь обезличивание «гедонистично», неутилитарно, не согласовано с моралью.
Карлотта никогда не задается вопросом, поступила ли она «по-настоящему», никогда не приглядывается к себе, чтобы определить, действительно ли ее поступки соответствуют ее чувствам, никогда не отчаивается относительно потери связи со своими «настоящими» чувствами. Ее проблема не в том, чтобы знать, что именно она чувствует, а в том, чтобы жить и противостоять своим (раздирающе противоречивым) чувствам.
Северная Европа, США:
В протестантской культуре «личность» в понимании самой личности – тайна. Отсюда – углубленное самосозерцание, традиция ведения дневников, молчания в протестантских странах. (Ср., в частности, Швецию относительно последнего.) В католической культуре личность, с точки зрения психологии, не таинственна, а лишь сложна, противоречива и греховна. Карлотта полагает, что ее собственная личность не отчуждена (сокрыта) от нее самой, а лишь противоречива почти до невыносимости. Перед ней стоит проблема сосуществования (мирного сосуществования) со своей личностью, а не проблема (задача) контакта с собой, которую пытаюсь разрешить я.
Я воспринимаю жизнь как череду проектов (задач). К. – нет. Оттого мне гораздо легче принимать решения или по меньшей мере заключить, что решение должно быть принято (а затем вынудить себя принять решение – даже если приходится изобретать его). Очевидно, что склад моего ума в гораздо большей степени соответствует условиям «трудовой деятельности». Всем известно, что в протестантских странах производительность труда гораздо выше, чем в католических. Последнее в особенности справедливо относительно женщин в католических странах – потому что на каждую девочку оказывается положительное давление, расхолаживающее ее с точки зрения способности к труду. В девушках не поощряется развитие интеллектуальных навыков, за исключением тех, которые относятся к области чувств. Руководящие или административные роли воспринимаются как «агрессивные», выхолащивающие, недостойные, неженственные. Труд женщин поощряется, не только в католических странах, но и везде, лишь в обстоятельствах, когда женщины призваны выполнять распоряжения – или сугубо рутинные задачи (например, работу по дому). Согласно культурному коду женщина, занимающаяся творчеством или возглавляющая предприятие, – агрессивна. Женщине выступать в роли автономного, независимого, ответственного существа согласно культурному коду означает быть неженственной – пусть даже культура допускает и даже льстит узкому кругу исключительных женщин, нарушающих эти запреты и поступающих так, как им угодно. Поэтому склад [ума] Карлотты с точки зрения воли, поступков, принятия решений определяется не только ее культурой, но и во многом ее принадлежностью к женскому полу.
Даже в пределах одной страны женщины традиционным образом представляют «южные» ценности, мужчины – «северные». Женщины более просты в общении, они более мягкие, дружелюбные, менее ответственные, менее образованные, не слишком серьезно относятся к работе, более порывистые, чувствительные (хотя и не более сексуальные – сексуальность по-прежнему принадлежит мужскому царству воли, силы, принятия решений, инициативности, контроля, упреждающих действий).
Простой (чересчур простой?) тезис: бремя проекта в конечном итоге отвлекает, отрывает, отъединяет нас от собственных чувств. Я воспринимаю свою жизнь линейно, как последовательность проектов. Планы, упражнения в воле, навыки выносить суждения и принимать решения – всё это позволяет мне следовать линии моей жизни, переходить от одного проекта к другому. Учитывая сказанное, нужно ли удивляться, что чувства – которые и в моем случае (даже в давние, самые сумрачные мои дни) всегда служили мощной мотивирующей силой при выборе и осуществлении любого проекта – подвергаются, в некотором смысле, истиранию.
Карлотта никогда не воспринимала свою жизнь как череду проектов – жизнь не прямая линия, не шоссе – а попросту группа отдельно стоящих событий. События эти, по существу, могут обсуждаться по раздельности. Их можно сравнивать друг с другом, и каждое событие должно пониматься как отражение (по меньшей мере частичное) объединяющего – лежащего в основе всех ее действий понятия – ее «природы». Все ее поступки иллюстрируют ее природу. Она раскрывает свою природу через свои поступки. Поистине, она использует свои поступки, чтобы раскрыть свою природу – использует свои поступки и способность совершить конкретное действие. Так, она обнаружила свои чувства относительно поездки в Нью-Йорк – масштабы паники, страх передо мной, чувство вины перед Беатрис и т. д. и т. п. – посредством своей неспособности уехать со мной из Парижа в Нью-Йорк. Но у нее отсутствует понятие «ключевого» поступка, более важного и откровенного (даже группы ключевых поступков). Таким образом, в известном смысле, ни один поступок нельзя считать необратимым – или необратимо определяющим. Поэтому ее освобождение от героиновой зависимости не служит основанием для того, чтобы она считала себя смелой. Она не считает (и в этом для меня источник величайшей надежды) наши отношения исчерпанными только из-за того, что она отказалась от наших планов и не поехала со мной в Нью-Йорк.
Она не делает выводов – в общем и целом – из своих действий, хотя таковые, конечно же, определяют ее частные состояния и чувства в данное время. Отсюда ее вера в открытость (и непредсказуемость) будущего.
Я осознаю, что будущее открыто для разных возможностей и непредсказуемо. Мой стиль, однако, состоит в попытках его очертить – сделать его предсказуемым – по меньшей мере непосредственное будущее (3 месяца, полгода, год) или более отдаленное будущее в контексте интимных отношений. Совершенно «открытое», непредсказуемое будущее вселяет в меня ужасную тревогу. Я не представляю себе, как мне в таком случае жить (предполагая, что действенная, творческая жизнь – а не блуждание впотьмах – подразумевает строительство планов). Разумеется, я вполне уверена, что могла бы прожить как-нибудь – но на более низком уровне – даже без подобия определенности в будущем. Но мне никогда не приходило в голову, поняла я теперь, что это крайне нежелательное (а в случае любви – исключительно болезненное и разрушительное) ограничение. Как если бы мне предстояло пройти через лес, не имея возможности сообщить себе же о том, есть ли в нем волки. Конечно, я пересекла бы лес в любом случае, но кажется совершенной глупостью, бессмысленным риском не иметь возможности предостеречь себя от опасности, когда искомая информация, как мне известно, вполне доступна.
[Две вертикальные черты на полях напротив нижеследующей фразы.] Только теперь я вижу предельные границы своей жизни – насколько тщательно я ограничиваю неожиданность, риск, источники изменений.
Правда в том, что я всегда была необыкновенно открыта и терпима к риску в своих занятиях – относительно свободна от тревог и треволнений в тех рабочих ситуациях, которые обычно вызывают мучительную тревогу и неуверенность в себе у большинства людей. Но я всегда была чертовски осторожна, склонна к самозащите, неизобретательна, беспокойна и зависима от утешительных слов и заверений в делах любви. В творчестве я несравненно более хладнокровна, расслабленна и авантюрна, чем в любви. Гораздо более изобретательна. Вполне убеждена, что если «это» не сработает, то сработает что-нибудь другое – что всегда есть что-то «еще». Как раз этого я не ощущаю в отношении людей – друзей или возлюбленных.
[На полях: ] «дефицит экономии любви»
Я соотношу свои действия друг с другом. (Я делаю это теперь.) Я вывожу заключения из своих действий, не только обратным порядком, но и во время их совершения. Я с легкостью вывожу из них обобщения. Разумеется, я часто меняю мнения – и пересматриваю их – но подобный стиль мышления мне привычен (не скажу, что «естественен»).
Карлотта склонна вдаваться в частности. Ее обобщения слабы, расплывчаты (ей присуща «слабость», «декадентство», «зависимость») и не слишком согласуются – или происходят из осмысленной оценки собственных поступков. Ее обобщения – это, скорее, не мысли, а абстрактные слова, употребляемые в качестве меток чувственных состояний. Абстрактные слова, примечательно, в основном бранные и направленные против самой себя. (Симптомы ее «нехорошего» самочувствия.) А когда ее чувственные состояния меняются – ее чувства крайне изменчивы, – то и слова (и подкреплявшая их убежденность) тоже меняются, тускнеют.
Я действую с неосознанной целью закрепить свои чувства на месте. С целью изгнать или подчинить своей воле дурные чувства, развить добрые чувства, на которые – после водворения их на место – я могла бы рассчитывать, могла надеяться, что они всегда будут в моем распоряжении (доступны моей воле). Вот одна из вещей, которые я хочу донести до Карлотты, убеждая ее, что моя любовь к ней «серьезна» – что она устойчива и не подвержена изменениям (я гарантирую это). Неудивительно, что она относится к моим словам с беспокойством и непониманием. В ее глазах это должно выглядеть таким безумством.
Мне хочется «обещать» себя. Одна из причин – тревога (желание найти тихую гавань, освободиться от парализующего страха быть покинутой).
[На полях: ] Рудимент детства
Это невротическая сторона дела. Другая, здоровая сторона состоит в моем (бессознательном, постоянном) представлении об «образцовой» жизни, заключающей в себе различные проекты, разные уровни деятельности. Если, в идеальном случае, мои самые важные, личные отношения утверждены раз и навсегда, надежны, то я могу перенести внимание на другие вещи – в основном на творчество, но также на друзей. Если я не уверена в своих сокровеннейших отношениях, то не могу и по-настоящему отдаваться другим вещам. Я вечно оборачиваюсь, пытаясь удостовериться в том, что меня не бросили.
Карлотта не желает «обещать себя». Одна эта мысль рождает в ней страх попасть в капкан к другому, стать зависимой, потерять свободу. Разумеется, она ищет какой-то безопасности. Но заверения в безопасности она может получить только от другого человека и только в тех обстоятельствах, когда она может часто подвергать их сомнению, отвергать их. – Беда К. в том, что она не в состоянии принять безопасность как нечто несущее освобождение, силу. Права ли я, полагая, что для меня, по крайней мере, это может быть так?
У К. нет представления о чувстве безопасности от пребывания с любимым человеком – чувстве, которое освобождает (от тревог, любовной тоски) и позволяет заняться чем-то конкретным, заняться творчеством. (Я уверена, что Беатрис об этом знает.) Повторюсь – у нее нет никаких проектов. Нет никакой области деятельности – разве что создание своего собственного облика, т. е. одежда и т. д. – в которой она ощущала бы себя сведущей, или даже области, которую она сочла бы интересной для себя в смысле овладевания соответствующими знаниями и умениями. В ней напрочь отсутствует любовь к себе и чувство самоуважения, и, пожалуй, ни одна область, в которой она стала бы сведущей, не заслуживала бы в ее глазах ценности – оттого же она не хочет брать на себя труд стать профессионалом в каком-либо деле, которое ей по-настоящему нравится.
К предыдущему тезису: для Карлотты знание собственных чувств в каждый конкретный момент времени не представляется существенной проблемой. Впрочем, проблема может возникнуть, если ее попросят перевести чувства в слова – она считает (и в целом небезосновательно), что, говоря о своих чувствах, она совершает над собой насилие, так как пространные рассуждения или определение состояний чувствования всегда несет на себе отпечаток или содержит соблазн обобщения. Разговор о чувствах самих по себе заключает их в некий сосуд (по крайней мере, ей так представляется). Проблема для нее не в идентификации или контакте со своими чувствами, но в том, как с ними поступить, какую из нескольких – происходящих из этих чувств – линий поведения ей следовало бы избрать. В этом она обычно видит несколько возможностей, так как воспринимает свои чувства как множественные, разделенные. Проблема упрощается, только если искомое действие (поступок) навязаны обстоятельствами вне ее частной жизни – Кен [дизайнер Кен Скотт, для которого время от времени работала Карлотта] ожидал, что она подготовит показ к 20 января; или же некими личными обстоятельствами, которые она явным образом наделяет правом отвечать за чувство – ее матери хочется, чтобы в августе она на 10 дней приехала на Искью.
Ввиду того что проблема заключается в выборе одного чувства (из нескольких), призванного служить основой для конкретного действия, каждое совершаемое ею действие, по сути, предварительно, условно. Она часто колеблется, прежде чем пойти на тот или иной поступок, а собственно во время действия на нее накатывают волны сомнения относительно ее правоты или способности продолжить начатое (тем самым укрепляется ее восприятие себя как человека слабого, психологически хрупкого, уязвимого). Действия не представляются ей «реальными», если только они не выполнялись очень продолжительное время. По этой же причине, говорила она мне, она никого по-настоящему не любит, не до конца верит в реальность любовной связи до истечения по меньшей мере года после начала «пребывания» (в той или иной форме) с другим человеком. Так она «дереализует» свое поведение чувством условности, обратимости, зависимости, произвольности всего, что она делает, – а учитывая, что «ситуации» становятся для нее реальными лишь по прошествии долгого времени (может быть, никогда), у нее образуется поле «неполной ответственности», скажем так, на котором она вольна вести себя разрушительно, ненадежно, хаотично, эгоистично, безответственно.
[На полях: ] Ничего из этого она не произносила сама
В результате К. подвергает свое чувство испытаниям с каждым человеком и в каждой ситуации – если оно выдерживает испытания, тем лучше (выживает сильнейший); в противном случае отношения были ошибкой. Однако тем самым она увеличивает ношу ненависти к себе, потому что в глубине души она знает, что ведет себя губительно с людьми, которых любит.
Отчасти это потому, что бремя ее упреков и обвинений в собственный адрес столь велико, что события своей жизни она воспринимает главным образом как «отдельно стоящие». Причинно-следственная связь между событиями, на взгляд К., очень тонкая. И она истончает эту связь еще пуще, если это вообще возможно. Пожалуй, для нее теперешней было бы невыносимо осознавать всё многообразие связей между ее поступками. Нести на плечах целое (может ли она в принципе осознавать себя как целое – интуитивно или посредством диалогического разума) – нести себя как сумму частей – было бы для нее даже болезненнее, чем нести себя как совокупность разрозненных эпитетов, произвольно употребляемых, и фрагментов мозаики.
У Карлотты вообще есть проблема с тем, как «нести» себя. Следовательно, она опирается, в некотором смысле, на свою способность к «неточности» – это когда, согласно ее же словечку, она «преувеличивает» (например, «я в отчаянии», «лучше бы мне исчезнуть») – свои чувства. Кроме того, она сильно зависит от «развлечений» – удовольствий «дружеского собрания», dolce vita, даже болтовни Беатрис, тщательно драпирующей все реальные вопросы чувствования. (Стоит только вспомнить веселенькие телефонные звонки дважды в день в Милан, в июле + августе.) Преувеличение – неточность – затемняет контуры ноши, что есть наше «я». Развлечения на время притупляют осознание своего бремени.
Как сильно это отличается от образа моих действий! Я давно обнаружила, что только ясность мышления – и точность, граничащая с педантизмом, – дают мне возможность вступить в некое взаимодействие с собственными чувствами. Преувеличения К. всегда расстраивают меня. Не понимаю, почему она иногда говорит вещи, не вполне соответствующие правде, когда речь идет о важном («серьезном!») предмете. Она считает, что я лишена чувства юмора, что я – буквалистка. Я не раз соглашалась с этими ее словами – хотя и знаю, что это неправда, что в действительности всё обстоит сложнее. Причина, конечно, в том, что, когда говорит она и когда говорю я, – на кону разные проблемы, «разная» тревога. Беседа как творческий диалог не имеет для нее такой ценности, как для меня.
[На полях: ] Вербализация своих чувств не помогает ей узнать себя лучше. Для нее, по сравнению со мной, это гораздо более творческое, общественное занятие. (Для меня это главное средство спасения!)
Другая процедура – поиск развлечений – тоже мне чужда. Конечно, иногда я ищу развлечений вполне сознательно, но при этом меня всегда преследует ощущение, что я совершаю над собой насилие. Если мое здоровье зависит от знания (также опытного знания) моей полной, сокровенной личности, то побег в «общественную» личность – это попросту дурно. Мне как раз не следует «отключаться», потому что изначально дурная ситуация состоит в самой потребности «отключки».
Я гонюсь за собой (уже много лет). Теперь гонюсь еще и за Карлоттой. Она убегает от необходимости взглянуть себе самой в глаза. Она убегает от меня. Это, конечно, самый мрачный взгляд на вещи, на создавшееся положение. Есть и многое другое.
Я говорила К., что она может мне помочь, – связь с ней позволяет мне расти, делает меня живее. Конкретное доказательство тому – эти 4 страницы, написанные за последние несколько дней. Мне бы хотелось, чтобы она их прочитала. Но это желание, возможно, самонадеянно: я воспринимаю ее – посредством этого желания – так, как если бы она была похожа на меня. Как если бы ей нужны были слова, мысли, анализ, диалог. В подобной форме это для нее неприемлемо.
Хочется ли мне показать ей эти строки потому, что, на мой взгляд, ей это будет полезно (поможет ей более полно ощутить себя), или потому, что я хочу навязать ей доказательства плодотворности и ценности (для меня) моей любви к ней. Конечно, и то и другое. Но в основном последнее – и поэтому я отношусь к своему желанию с большим подозрением. Оно своекорыстно: мне представляется, что, если бы она знала, сколько я выиграю от любви к ней, она бы любила себя больше. Конечно, мне этого хочется. Ведь мне же хочется, в конце концов, чтобы она любила себя больше, чем она любит меня?
Многое из того, что я написала в качестве критики моего вожделенного отношения к добродетели – осознание, что я повинна в идолопоклонстве, в сотворении кумира из добродетели, – по-прежнему уязвимо для обвинений в диалектике идолопоклонства. Я вывела нравственную критику из своего нравственного сознания. Метаидолопоклонство.
Схожие обвинения можно предъявить в отношении моих представлений о сравнительном сознании – Карлотты и моем. Кажется, что я очертила границы моего собственного – лишенного спонтанности, понукаемого волей, алчущего развязки, упреждающего, линейного, диалогичного стиля чувств и действий. Я признаю преимущества (духовные, психологические, практические) и состоятельность сознания Карлотты. (Если убрать невротические мотивы и тягу к саморазрушению, оно предоставляет столь же полные, исчерпывающие возможности для того, чтобы созерцать мир и действовать в мире.) Я признаю, что разум произвел во мне опустошение. Не пытаюсь ли я взвалить непосильную ношу разума на упущенную возможность видеть мир более органичным, менее проблематичным, мир, который в меньшей степени обременен сознанием. Составляющие части мировоззрения Карлотты, которые я изложила на этих страницах, существуют лишь в упаковке моего разума. Будто еще один проект, который я себе придумала.
Данная запись, кажется, посвящена самокритике – то есть «метасамокритике».
Мне не хочется превращать свою мудрость в товар, который я фасую для собственного употребления и для тех, кого люблю. Но как же мне вырваться, как отпустить поводья?
Я знаю, что мне страшна пассивность (и зависимость). Использование собственного разума делает меня деятельной (автономной). Это благо.
От чего мне не хотелось бы отказываться, так это от процедур манипулирования собой. Меня не должно быть, когда я целюсь, нужно просто целиться. (Об этом наверняка много сказано в книге о дзенском искусстве стрельбы из лука [книга немецкого профессора, философа и писателя Ойгена] Херригеля.) Но пока это недостижимо. Я слишком напугана. [На полях напротив двух последних фраз стоит вертикальная черта.]
Мне кажется, я должна опасаться этой спонтанности: чрезмерное следование велениям чувства приведет, по крайней мере в моем случае, к пассивности. Может, это и не так, но я не узнáю наверняка, пока не попробую.
Всё это касается исключительно моих внутренних переживаний – а не то, чтобы я постоянно тревожилась, как сбежать или плестись сзади и толкать всю эту ситуацию вперед. И еще мне нужно отказаться от стандартов эффективности действий и поступков. Действие вовсе необязательно ведет к так называемому результату. Если бы я была глубже погружена в свои чувства – целую гамму чувств, а не только мою любовь к Карлотте, – результаты поступков интересовали бы меня гораздо меньше. Я бы не ходила к психоаналитикам, по крайней мере так часто. Я бы испытывала собственные чувства в более «повелительной форме» и удовлетворение их приказов оказалось бы бóльшим, более радостным опытом – то есть мне не пришлось бы столько думать о том, «что произойдет потом» (или «в следующую очередь»), и меня даже не волновало бы так сильно, окажутся ли последствия поступков огорчительными или разочаровывающими для меня.
Я была бы в большей степени верна себе, в меньшей степени верна своей «жизни». Я бы перестала думать о своей жизни так, как если бы ее размеры были уже определены (или подлежали определению), как о сосуде, который мне предстоит наполнить дорогими безделушками.
Разговор с Евой:
Всякая боль приводит в ярость. Почему я не вхожу в контакт со своим гневом? Что я ощущаю? Депрессию. Угнетенность. Но это означает, что я «угнетаю» какое-то другое чувство. Значит, отчаяние. Но отчаяние – это вывод, который человек делает из истории боли (значит, это происходит снова).
Каждый, у кого было несчастливое детство, испытывает гнев. Я, должно быть, тоже испытывала гнев (поначалу). Потом я кое-что «придумала». Преобразовала его – во что? В ненависть к себе > страх (собственного гнева, возмездия со стороны других). В отчаяние. В способность быть справедливой и честной – и отключаться.
Ева утверждает, что я говорю о гневе как человек, который никогда не подвергался психоанализу.
Подвержена ли гневу Карлотта? Разумеется, детство у нее, вероятнее всего, было ужасное – хотя она осознанно не знает об этом НИЧЕГО, – иначе она не стала бы такой, какой стала, не начала бы в восемнадцать лет принимать героин и т. д. Единственная подсказка содержалась в ее словах: «Я думаю о своей матери так, как если бы она была моей дочерью». Это говорит женщина, которая сама становится ребенком каждого своего возлюбленного! Неудивительно, что она боится разлуки со своей матерью – Карлотте необходимо часто с ней видеться (хотя их встречи непродолжительны): только в отношениях с матерью она ощущает себя взрослой. (В меньшей степени она ощущает себя взрослее Джованеллы [Заннони, подруга Карлотты и СС] + Робертино, – то есть она с симпатией и чувствительностью относится к детским чертам в их характере.)
Из письма Уиттекера Чемберса, адресованного Уильяму Ф. Бакли-младшему, – относительно немотивированного убийства имярека: «Действительность прорезает мне мозг как рана, края которой силятся, но не могут сойтись. Поэтому великий грех, может быть, величайший грех – это сказать: „Она зарастет, она заросла, раны нет, есть нечто более важное, чем эта рана“».
…
Решение, которое я приняла в раннем детстве, – «Клянусь Богом, им меня не заполучить!» (абсолютное решение выжить, бороться и выстоять) – проводилось в жизнь главным образом [рядом с последним словом, на полях: «Нет??»] в границах моего таланта к эмоциональному отмежеванию, к «отключению» чувств еще до того, как они повергнут меня в состояние невыносимого несчастья или смятения. Я достигала цели посредством творчества, заинтересованности в разных предметах. Мир шире, чем я, и т. п. Таким образом, одни из самых здоровых моих качеств – способность «держать фронт», выживать, оправляться от ударов, созидать, процветать – непосредственно связаны с моей величайшей невротической особенностью, т. е. отмежеванием от собственных чувств. Как сохранить первое, умалив второе? Трудно. Рискованно. Знала ли об этом Диана?
Маленьким ребенком я чувствовала себя покинутой и нелюбимой. В ответ мне хотелось стать очень хорошей. (Если я стану необыкновенно хорошей, они полюбят меня.) Но ведь моя реакция могла быть совсем иной: ненависть к себе, попрание нравственных норм (месть другим, привлечение внимания к себе), примеривание одежек мятежника – критика – изгоя – преступника, как поступила Ева. Вместо этого я решила стать доброй – и заслужить (привлечь) любовь, – стать человеком ответственным, снискать авторитет, славу, влияние.
Слова К. в Орли [парижский аэропорт] перед моим отлетом – «Ты была как ангел» – не следует считать полноценным комплиментом. Я надеялась – моя давняя мысль – завоевать К. тем, что буду фантастически «хорошей» (великодушной, терпеливой, любящей, не гневающейся). Но, отчасти, ее во мне привлекает моя жесткость, независимость, а не то, что я – «ангел». Последним подразумевается (неосознанно), что я наивна, ребячлива, невинна и, следовательно, недостаточно сильна, чтобы соответствовать ее потребностям.
Мне не нужно бояться показывать К., что я сержусь, – бояться, что это ее отпугнет; нужно намекать, что я ее не люблю; показывать, что я «нехорошая». (Конечно, в действительности такое поведение не представляется мне правильным – оно недостойно, унизительно.)
…
Я могу быть требовательной с Карлоттой, но только не на основе моей нужды в ней. Это ее пугает
…
…эссе: Витгенштейн. Замечания о его влиянии на современное искусство
…
[Для Витгенштейна] этика и эстетика суть одно и то же («Логико-философский трактат»)
…
…[Карлотта] страшится, что потребность будет постоянной, неутолимой – что она попадет в ловушку. Кроме того, она не верит, что сможет удовлетворить чьи бы то ни было потребности – она слишком слаба и ничтожна, она – кусок дерьма и т. д.
Важно продолжать ей показывать, что она действительно удовлетворяет мои потребности (что она не просто «полюс эротического притяжения», по словам Колетт) – ведь это правда, и мне приятно говорить это, и эта правда позволяет ей укрепить чувство собственного достоинства (которого ей болезненно недостает). Но я не должна упрашивать ее удовлетворять мои потребности – лишь давать ей понять, что в действительности ей вполне это удается.
Могла бы я написать Карлотте через несколько недель: «Я в ярости, мне больно, я в гневе. Я не позволю тебе так поступать со мной»?
Трудность взаимодействия с моим собственным гневом (когда он направлен против людей, которых я люблю) состоит в том, что он напрямую противоречит моему пониманию того, как заслужить любовь: быть доброй. Не беда, конечно, если гневаешься на людей, которых не знаешь, которых знаешь поверхностно, которых не любишь.
Быть доброй! «Я такая добрая, что от этого больно!»
Мое идолопоклонничество: я вожделела добра. Стремилась к нему здесь и теперь, всё сильнее и сильнее. Отсюда внутренняя склонность к умалению значимости моего предшествующего творчества… Хорошо, но недостаточно хорошо. Всегда есть нечто большее (больше добра, больше любви). Подозреваю, что действительно добрый человек не алчет добра, не стремится к нему с такой настойчивостью.
Относительно разговора с Джованеллой: цинизм римского общества (и общества на юге [Италии]) – подозрительное отношение к идеализму; страх показаться смешным; обязательная легкость в общении, наличие «чувства юмора». Игра в оскорбительные, ранящие высказывания (выигрывает тот, кто сумел не обидеться). Вынужденная общительность – путешествия «в стаях».
…
Мне кажется, что я готова научиться писать. Думать словами, а не идеями.
…
«Млечный путь» [Луиса] Бунюэля, который я пересмотрела вчера, – это «маньеристский» фильм. (Ср. книгу [современного немецкого историка искусства Густава Рене] Хокке о маньеризме, «Мир как лабиринт», особенно главу об Арчимбольдо, с. 154–164.) Искусство маньеризма: карлики, сны, гиганты, сиамские близнецы, зеркала, волшебные механизмы. Метаморфоза: одушевленное < > неодушевленное, человеческое < > животное; обычное < > чудесное.
Акцент на театральном: костюмы, декорации.
…
[На полях: ] «Люстр»: пятилетние промежутки, которыми римляне отмечали фазы или стадии жизни
Прочитать ранний анархистский роман Уильяма Годвина «Калеб Уильямс».
«L’homme qui médite est un animal deprave» [франц. «Человек, который размышляет, – это животное извращенное»] (Руссо, «Рассуждение о неравенстве»)! Д. Г. Л [оуренс] и т. д.
…
Роман о враче – попытки излечить…
Энхиридион = наставление или руководство по выживанию
…
Колоссальная значимость Дэвида в моей жизни:
– человек, которого я люблю безусловно, доверившись, так как осознаю подлинность наших отношений (гарантия общества + я сама делаю их таковыми) – потому что я выбрала его, потому что он любит меня (я никогда в этом не сомневалась); единственный в моей жизни полноценный опыт любви, великодушия, заботы
– гарантия моей взрослости: даже если я веду себя по-детски, я знаю, что я – взрослая, потому что я – мать. (Положение преподавателя, писателя и т. д. не ведет к безусловному осознанию своего возраста.)
– порядок, костяк; предел моему стремлению к саморазрушению
– безграничное наслаждение в его обществе, как с другом, с братом. (Минус: опека, «шаперонство», щит от всего мира.)
– то, чему он научил меня, учитывая его философскую восприимчивость и знание меня
– смягчает мои фантастические желания быть мальчиком. Я отождествляю себя с Дэвидом, он – тот самый мальчик, которым хотела быть я, – мне не нужно быть мальчиком, потому что есть он. (Дурное последствие: меня огорчит, если он вдруг станет гомосексуалистом. Уверена, что этого не случится. Но мне не следует неосознанно запрещать ему это.)
Искусство как конечное условие всего.
…
Гротовский: «Главный вопрос в жизни – как вооружиться; главный вопрос в искусстве – как разоружиться». Неверно, но полезно.
…
Поразмыслила о романе [Эдвина] Денби [ «Последний сэндвич миссис У.»]. Не вдохновляет. Я всё больше + больше заинтригована «Железной пятой» [роман Джека Лондона]. Мне нужен американский фильм. Кстати (вспомним революционные фильмы в жанре НФ), он может быть дешевым – годаровским и т. д. Две мои предшествующие идеи – «Искуситель» [Германа Мелвилла] + «Проклятие Дейнов» [Дэшила Хэммета] – оказались бы дороже + сложнее в реализации. («Проклятие Дейнов» с Клинтом Иствудом?)
Философский диалог: «Причины существовать». Размышления о самоубийстве, навеянные смертью Сьюзен [Таубес]:
– Выбор
– Как людям удается считать свою жизнь переносимой?
– Изменение, подвижность
– Воля (+ ее пределы)
– Трагический взгляд на жизнь
– Лунная перспектива (Пол [Тек])
– Аппетит (разборчивость)
– Стремление распространить свою личность
[На полях: ] Принадлежу ли я себе
…
Более чем когда-либо – снова и снова – я познаю´ жизнь как вопрос об уровнях энергии. В эти последние две недели я изнемогала, хирела из-за внезапной сексуальной/чувственной депривации. Не могу найти другого источника жизненных сил – в себе самой, – потому что ожидала найти его, на протяжении этих недель, в моей связи с К. Этого не произошло, и в результате я чувствую себя отяжелевшей, глупой, обиженной. Я унижаюсь, испрашивая утешений, и еще более огорчаю К. Когда же я научусь не просить у нее утешения?
Ох, избавиться бы от застрявших во мне представлений о том, какими «надлежит» быть вещам –
Чего я хочу: энергии, энергии, энергии. Хватит желать благородства, безмятежности, мудрости – ты, идиотка!
Здесь не Париж, но я реагировала, по меньшей мере в первые несколько дней, так, как если бы мы были в Париже. Я ощущала себя отверженной, я отчаялась и т. д. Теперь стало получше, но я всё еще надеюсь прорваться к К. Ведь я никогда не стала бы реагировать на себя так, как поступает она, будь я в ее ситуации. Но она другая, и, уважая ее, я должна прекратить (тайно, отчасти неосознанно) вынуждать ее к поведению, которое кажется правильным мне.
Я верна своим чувствам. Что это означает? Если у меня чувство, которое мне по душе, я стремлюсь испытывать его и дальше? Какой вздор!
К. следует своим чувствам, но она им неверна.
У К. – лицо ребенка (в семейном альбоме, который я рассматривала сегодня днем в ее доме): выражение гнева и воинственности. Готова драться, готова спорить. На фотографиях того же возраста я выгляжу очень уязвимой, чувствительной, послушной. Но кто из нас двоих действительно жестче, мятежнее? Мальчишеский вид К. на фотографиях означает, что она настаивала на своем праве драться, быть воинственной физически. Мое мальчишество в детстве означало нечто совершенно иное – я никогда не дралась и не хотела драться; я отстаивала свое право на свободу, право убежать. Мне не хотелось всех «отбрить» (от этой идеи я, должно быть, отказалась очень рано). Я лишь хотела обернуться к ним спиной, уйти.
К. говорит, что всегда испытывает чувство раскаяния после еды – даже если ей понравилась пища, – я это понимаю; я тоже так чувствую. Но еще и то, что она всегда грустит после занятий любовью. Ей кажется, будто она что-то утратила, убила (желание), будто теперь она слабее, меньше. Этого я не понимаю. После занятий любовью я всегда чувствую себя счастливой – если только это не секс с человеком, который, по сути, мне не нравится (в этом случае мне грустно, потому что секс уподобляется игре в любовь, а любви-то мне и не хватает). Но даже тогда мне радостно ощущать себя живой, более живой оттого, что я «присутствую в собственном теле». Я люблю – хотя бы немного – каждого, кто прикасается ко мне. Всякий человек, который до меня дотронулся, даровал мне кое-что в это мгновение: мое тело.
Я не должна говорить К.: как ты могла подумать, что я могу так поступить, так подумать? Не должна обижаться, оскорбляться, что она может заподозрить меня в недостаточной преданности, серьезности, чистоте и т. д. Не должна подразумевать, что мы придерживаемся одних принципов – это, увы, не так. Я всегда охраняю ее от своих же возможных упреков – в поверхностности, отстраненности или нечувствительности; я оборачиваю эти гипотетические упреки (необъяснимым, неоправданным образом) острием к себе. Мне не стоит так делать. Скорее, мне нужно говорить: ты в самом деле бы так поступила? Ты действительно это чувствуешь? Как странно! Я бы не стала, я бы не смогла. E basta! [итал. «Хватит!»]
* Другое название для фильма: «Брат Карл» [Так в итоге был назван второй фильм СС, снятый в Швеции в 1970 году]
Параметры кинофильма:
[1] длительность кадра
[2] композиция кадра
[3] движение камеры / статичность
[4] смена монтажного кадра
Ритм кинофильма главным образом определяется качеством (4). У всякой смены кадра должно быть более одного оправдания: полифоническая функция, «двойной дискурс» фильма (непрерывность < > разрыв)
Большинство людей думают, что (1) – это ключ к ритму, однако это не так. Длительность кадра слишком субъективна – зависит от его прочтения. Если за крупным планом лица длительностью 10 секунд следует съемка дальним планом многолюдной улицы, также длительностью 10 секунд, большинство зрителей подумают, что первый кадр продлился 20 секунд, а второй – 5 секунд.
С точки зрения (2) обратить внимание на ценность асимметрии. Обычно операторы, действуя автоматически, помещают фигуры в центр кадра. Не позволяйте им этого делать, если только это не соответствует вашим задачам.
* Преимущества Scope: свободное пространство – ставит формальные проблемы, требующие решения! Использовать это в фильме? (специальных объективов на $200 – но та же пленка; черно-белый Scope необычен. Ср. «Дневник горничной» Бунюэля)
Ноэль [Бёрч] говорит, что в «ДДК» [«Дуэт для каннибалов», первый фильм СС] слишком много смен монтажного кадра. Вместо 400 кадров должно быть около 200. Большинство из них, говорит он, не служат никакой цели. Мои представления о смене кадра были исключительно а) драматургичны или б) направлены на передачу ощущения пространственной дезориентации.
a) = Сейчас! б) = Где мы?
Смена кадра у Годара – это чаще всего вырезка, а не прямая перемена (съемка из другого положения одной и той же вещи).
Брессон почти всегда использует 50[-миллиметровый] объектив.
В «Потёмкине» больше кадров (на метр), чем в любом другом фильме Эйзенштейна. Каждое действие нарезано на куски – мозаика кадров. В противоположность [венгерскому кинорежиссеру Миклошу] Янчо и [французскому кинорежиссеру Жану-Мари] Штраубу – прямая последовательность (зачем нарезать?) Пример нарезки см. в финале «Потомка Чингисхана» [русского режиссера и современника Эйзенштейна Всеволода Пудовкина].
[Заключено в рамку: ] Кинофильмы
Неаполь:
[Винсент Шерман] «Молодые филадельфийцы» (195[9]) – Пол Ньюман, Барбара Раш
Марио Бава, «Красный знак безумия» (1970) – Лаура Бетти
Париж, 9 июля >:
Хичкок, «Под знаком Козерога» (1949) – Ингрид Бергман, Джозеф Коттен, Майкл Уайлдинг, Маргарет Лейтон
Жан Эсташ, «Свинья» (1970)
Мишель Фано, «Территория других» (1970)
Стокгольм, 13 июля > 27 сентября
– * Теренс Янг, «Доктор Ноу» (1962)
– Эллиот Силверстайн, «Человек по кличке Лошадь» (1970)
– Майкл Уодли, «Вудсток» (1970)
– * Май Сеттерлинг, «Девушки» (1968)
– ** Бергман, «Молчание» (1963)
– Роман Полански, «Бал вампиров» (196[7])
– Рене Клеман, «Пассажир дождя» (1970) – Чарльз Бронсон, Марлен Жобер
– Рой Андерссон, «Шведская история любви» (1970)
– * Майкл Кёртиц + Уильям Кейли, «Робин Гуд» (1938) – Эррол Флинн, Оливия де Хэвилленд, Бэзил Рэтбоун, Клод Рейнс
– Тони Ричардсон, «Нед Келли» (1970)
– Альф Шёберг, «Варавва» (1953) – Ульф Пальме
– Клод Шаброль, «Дорога в Коринф» (1967)
…
Рим, 27 сентября – 9 октября
Бунюэль, «Тристана» (1970) – [Катрин] Денёв
«Аэропорт» (1970) – Б[ерт] Ланкастер, Дин Мартин
Нью-Йорк, 9–25 октября
Майк Николс, «Уловка-22» (1970)
[Боб Рейфелсон] «Пять легких пьес» (1970)
[Дональд Кэммелл и Николас Роуг] «Представление»
То, что я делала между последовательностями кадров в «Дуэте для каннибалов», мне необходимо проделывать между каждыми двумя кадрами в новом фильме. Лучшие кадры в «Дуэте для каннибалов» – это «атакующий кадр» и следующий кадр – т. е. два первых кадра в каждой последовательности. «Атакующий кадр» часто ставит проблему пространственной или драматургической ориентации, второй кадр отвечает на это. Затем последовательность истощается.
Чем больше длительность, тем значительнее (привилегированнее) должна быть монтажная смена кадра – тем больше для нее необходимо оснований.
…
Каждая смена монтажного кадра должна создавать напряжение или разрешать его.
Ноэль говорит, что я как [французский режиссер немого кино Луи] Деллюк, Бергман, Беллоккьо.
…
Усложнить (посредством смены кадров) пространственное строение фильма.
…
Русские сосредоточивались на смене монтажных кадров – практически покончили с движениями камеры.
[В середине июля СС отправилась в Стокгольм, чтобы начать работу над «Братом Карлом».]
…Я снова работаю над сценарием. Я вырезаю строчки, а потом добавляю строчки. С каждой правкой текст вроде бы становится лучше, и всё же он слишком длинный. Боюсь снять трехчасовой фильм, который невозможно будет смонтировать. Иногда он мне кажется чересчур амбициозным, чересчур сложным. Тема фильма – страдание, святость, моральное разложение, невроз, здоровье, любовь, садизм, мазохизм – короче говоря, всё. Персонажи так дьявольски сложны. Я думаю, а стоит ли трудиться. Жаль, что я не могу снимать сказки с моралью, как [итальянский кинорежиссер Пьер Паоло] Пазолини.
От [Эммануила] Сведенборга до Цары Леандер, от [Августа] Стриндберга до Гуннара Мюрдаля. [Швеция – ] страна сильных, упрямых людей.
Гамла Стан [Старый город Стокгольма; СС жила здесь в съемной квартире во время съемок «Брата Карла»]: ремесленный мир (изломанные линии, изношенные материалы, неровные поверхности) – человеческий мир.
…Привычки отчаяния
Все кончилось – так же внезапно, таинственно, произвольно, непредсказуемо, как и начиналось.
Я рыдаю не переставая – грудь, горло, глаза, кожа лица липкие от слез, у меня астма: мне нужен кислород, мне хочется, чтобы воздух напитал меня – но воздух не помогает.
Большая боль еще не пришла, я почувствую ее, когда уеду в пятницу (9-го). Теперь я гневаюсь на собственную слабость. Я не могу поверить в то, что оказалась в ситуации совершенного бессилия. Я силюсь установить контакт с К. – наставить ее на верный путь, совратить или привлечь ее лаской – и все проваливается. Что бы я ни предприняла, что бы ни сказала, делает ее еще более печальной, или неопределенной, или отстраненной, или нечувствительной, или неуступчивой, или попросту грубой.
Это не похоже на Париж, где я видела ее страдания, пусть даже в ее отношении ко мне не было любви. Теперь я вижу в ней качество худшее, более ужасающее – какую-то затверделость, неспособность к чувству и любви, необыкновенную эгоистичность. Несколько дней назад она заявила, что, пожалуй, никого никогда не любила. Это неправда, конечно. Но правда, быть может, в том, что любить она может только прерывисто – так же как «быть» она может только прерывисто, дискретно.
Ей не хочется любви, которую могу дать ей я. Она хочет «прерывистой» любви [итальянской художницы и дизайнера одежды] Биче-[Брикетто].
Господи, помоги мне – помоги мне разлюбить ее, если она меня разлюбила.
Мне не стоит цепляться за нее только потому, что я любила ее больше, чем кого-либо в жизни. За мной осталась победа чувства – подлинной любви в первый раз, – хотя все и закончилось поражением.
Почетное поражение. Я всем рискнула – все отдала – впервые в жизни. Если с моей стороны и было довольно наивно предполагать, что между нами должно сработать, то это была почетная наивность и мне нечего стыдиться.
Мне предстоит долгое и трудное выздоровление. Я должна отказаться от любви, отказаться от мечты – не выстраивая вновь стену, которая не позволяла мне полноценно чувствовать до моей встречи с К.
[На полях: ] Я не хочу извлекать никаких уроков из смерти этой любви.
(Я могла бы стать циничнее или сдержаннее или даже страшиться любви еще больше, чем раньше.) Я ничему не хочу учиться. Не хочу делать выводов.
Пусть я останусь обнаженной. Пусть болит. Но дай мне пережить это.
К: Под гипнозом (?) ей внушили, что она неспособна преобразиться («больна», «путается в мыслях»)
Она неспособна на эмоциональную щедрость – излучает золотое сияние, но тщательно, намеренно обходит стороной всякие обещания
Хронометраж
наших отношений вела только она
Биче – мудрая, она – убежище, укрытие; до известной степени она нетребовательная, так как она – китаянка, фригидна, неуверенна в себе, лишена страстей и т. д. Я олицетворяю риск. Ты просишь, я обещаю – себя, чудо преображения. Мое великодушие тяжело, гнетуще. Великодушие Биче – легкое.
Фантазия Джо [Чайкина] о человеке, держащем зверя, которого никто не знает (не именует) – несет его в погреб + пытается убить, но зверь не умирает, только кровоточит, слабеет, перестает узнавать мужчину. Мужчина вынужден время от времени возвращаться в погреб, чтобы тревожить рану
Роман №№ 9?): «Мутанты»
Каспар Хаузер – [жил] в коробке до 17 лет, отсутствие чувства расстояния; при виде звезд – апоплексический удар.
Супермен
Девочка-поросенок
Пришельцы с других планет
Дракула
Конгресс мутантов (комиксы «Марвел»)
Картинка растворяется. Ослеплен – отводит глаза. Последний образ: голые ноги в лиловых носках по щиколотку.
Я дрейфую в океане боли. Не дрейфую – плыву, но плохо, не придерживаясь стиля. Но не тону.
Словно тебя переехал грузовик. Тело на асфальте. И никого рядом.
Я живу внутри глубокой боли.
Заключена в черную коробочку – которую невозможно никуда поместить.
Аборт. Выскабливание. Чудовищная боль – кровавое месиво.
Стою в продуваемом туннеле. Меня тошнит. Вся энергия уходит на то, чтобы держать себя в руках – чтобы меня не сдуло.
…
[Запись заключена в рамку: ] НОВАЯ ЖИЗНЬ
Вновь (сколько можно?) un petit effort [франц. «маленькое усилие»]
«Фантазия» [Уолта Диснея] – образцовый пример фашистской эстетики
Мир делится на:
Добро – Зло
Свет – Тьму
Быстрое – Медленное Типы движения:
«полет», «танец», «бег»
Легкий – Тяжелый
Большой – Маленький
Грациозный – Неуклюжий
Мастера < > «маленькие» люди
[Леопольд] Стоковский феи
Бог, насылающий бурю зверята
Черт у Мусоргского Микки Маус
Чародей у [Поля] Дюка
Образ дирижера (Стоковский) в круге света – палочкой извлекает музыку из оркестра – на пьедестале
Музыка как занятие абсолютного властелина, ведущего за собой идеальных слуг
Все
существа суть клише, типы
Мужского пола < > женского пола (у женщин огромные ресницы – мужчины наклоняются вперед)
Хозяин < > слуга (ср. слугу-негра / миниатюрных женщин-кентавров в «Пасторальной» Бетховена)
Каждый на своем месте (или немедленно водворяется на свое, правильное место; мир упорядочен должным образом)
«Фантазия» – это целое мировоззрение; мораль, эстетика, космогония («Весна священная» [Игоря Стравинского]), теология (черт из «Ночи на Лысой горе» [версия сочинения Модеста Мусоргского в оркестровке Стоковского, использована в «Фантазии» Диснея], побежденный «Аве Марией»)
Рамки: идея визуализированного звука:
звуковая дорожка – импровизация в отсутствие ведущего
оркестр (играет свинг – расслабляется, проказничает – ожидая Стоковского)
приход дирижера – музыканты встают в строй
«Пасторальная симфония» Бетховена
О сексе (ухаживание), игра, природа, («освещая» мир), семейная жизнь (Пегас – мать – чернокожий ребенок учится летать [–] буря > покой)
Сюита из балета «Щелкунчик» [Чайковского] – другие скорости, комичные грибы в китайском танце
Из «Планеты мистера Заммлера» [Сола] Беллоу, с. 136 – «пыт[аясь] жить с гражданским сердцем»
Олаф Стэплдон
Максима Виктора Гюго[: ] [ «]Сжатость в стиле, точность в мысли, убедительность в жизни»
Фильм о св. Терезе
Статуя Бернини
Сад посетил ее, будучи в Риме
? черное и белое
…
Прочитать «Разум на конце натянутой узды» Г. Дж. Уэллса
Глава «Страждущие души» в «Многообразии религиозного опыта» У[ильяма] Джеймса.
…
«Писательство – это лишь подмена жизни» – Флоренс Найтингейл