Что ошеломляет в опыте африканцев, когда их насильственно переселяли в Америку[2], так это столкновение с неведомым – без подготовки, но и без вызова.

Первые ночные тени отрывали их от повседневности привычной родины, от богов-покровителей, от общины-заступницы. Но это еще не самое страшное. Изгнание можно вынести, даже если оно началось внезапно. Опустившись вновь, ночь превратилась в пытку, в изничтожение бытия – следствие невообразимых адских мук. Представьте двести человек, втиснутых в пространство, с трудом вмещающее треть от их числа. Представьте блевотину, открытые раны, кишащих вшей, распластанные трупы, заживо гниющие тела. Представьте – если, конечно, сможете – обжигающий восторг при выходе на палубу, черное солнце на горизонте, пьянящее головокружение, ослепительное небо, сливающееся с волнами. Двадцать, тридцать миллионов за два с лишним века подверглись депортации. Нескончаемое бедствие почище апокалипсиса. Но и это еще не самое страшное.

Главный кошмар – тройная бездна неведомого. Сначала ты проваливаешься во чрево лодки. Согласно твоей поэтике, у лодки нет чрева, она не проглатывает, не пожирает – она устремлена в небо. Но чрево этой лодки растворяет тебя, низвергает в какой-то не-мир, где слышен лишь твой крик. Эта лодка – матка, бездна-матка. Родительница твоего вопля. Праматерь грядущего единодушия. Ведь, пусть ты один в этой муке, ты разделяешь неизвестность с теми, кого еще не знаешь. Лодка – твоя родина, твоя матка, и, как ни крути, она тебя исторгает. Беременная мертвецами и обреченными на смерть.

Еще одна бездна – морская пучина. Когда рабовладельческое судно подвергалось атаке неприятельских шлюпов, самым простым решением было облегчить корабль, сбросив за борт живой груз, закованный в утяжеленные чугунными шарами цепи. Свидетельствами тому усеяна подводная тропа, ведущая от Золотого Берега до Подветренных островов. И всякий раз, проплывая по бирюзовым водам океана – просто и неспешно пересекая Атлантику, участвуя в спортивной регате или в традиционных гонках на иолах или гомье[3], – то тут, то там мы узнаем болезненную ржавчину гирь и кандалов, покрывающих мели и впадины, словно водоросли. На самом деле бездна – тавтология: все океаны, все моря, в конце концов мирно приливающие к тихим пляжам, – это бескрайнее начало, подгоняемое позеленевшими чугунными шарами.

Но чтобы почувствовать плоть берегов – задолго до того, как их можно будет хотя бы представить в воображении и уж тем более увидеть, – придется претерпеть множество испытаний, преподносимых неведомым. Самый цепенящий лик этой бездны – что-то угадывающееся далеко-далеко от носа невольничьего судна – глухой, едва уловимый рокот: то ли грозовая туча, то ли дождь, то ли морось, то ли дым обнадеживающего костра. Куда исчезли берега реки по обе стороны от лодки? Что это за река без русла? Что в ней есть, кроме движения вперед? Не несет ли она в вечность, к пределам не-мира, куда не ступала нога Предка?

В своем третьем воплощении бездна рисует параллельно массе воды перевернутый образ всего покинутого – всего обреченного жить лишь в голубых саваннах памяти, в фантазиях будущих поколений, постепенно теряя форму и очертания.

Какая аскеза – пересекать землю-море, не зная, что это планета-земля, и чувствуя, как тает не только привычная речь, не только слова богов, но и надежный образ обычных вещей, знакомых зверей. Неудержимый вкус пищи, манящий запах желтой земли и саванн.

«Привет тебе, о древний Океан!»[4] На гребнях твоих волн сохранилась глухая тюрьма – наш родильный корабль; твои пучины – само наше подсознание, полное смутных воспоминаний. Вдруг ты рисуешь новые берега – и мы цепляемся за них своими язвами, пропитанными смолой, раскаленными ртами, безмолвными криками.

Опыт бездны – в ней и вне ее. Муки тех, кто так из нее и не выбрался: из чрева невольничьего судна – сразу в лиловое чрево вод. Но выпавшие на их долю испытания не были бесплодны, они внесли жизнь в эту связь-разрыв – в панический страх перед новой страной, в навязчивые воспоминания о стране прежней и, наконец, в слияние с землей навязанной, выстраданной, искупительной. Незнаемая память о пугающих глубинах стала глиной для этих метаморфоз. Пусть народы, сформировавшиеся в те времена, забыли о бездне, не в силах представить себе страдания тех, кто погиб в ее недрах, – и всё же они сумели соткать полотно (или парус), не возвращаясь на Прежнюю-Землю, и с его помощью встать во весь рост на земле нынешней, внезапно выросшей перед ними и их ошеломившей. Они встретили ее первых насельников, тоже изгнанников – беглецов от неумолимой нищеты и разрухи. Или, может быть, застали лишь их исчезающий след. Далекая земля стала просто землей. И вот полотно расправилось в парус, орошаемый белыми ветрами бездны. Так неведомое-абсолютное – проекция бездны, влекущая бездну-матку и бездну-пучину в вечность, – стало познанием.

Не каким-то частным познанием – жаждой, болью, наслаждением одного народа, – не только им, но познанием Всего, вырастающим из встречи с бездной и обретающим во Всём знание Отношения.

Как в исходном отрыве от корней не было никакого вызова, так же предведение и опыт Отношения не потворствуют гордости. Народы, вкусившие бездны, не кичатся избранностью. Они не лелеют в себе ростки современности. Они живут Отношением, словно вынимая его из земли плугом, врезающимся в целину, тем временем как бездна забывается, а память крепнет.

Ведь хотя этот опыт рожден в тебе – положившей всему начало жертве, унесенной волнами в морскую пучину, – исключительным, он стал общим, чтобы сделать нас, потомков, обычным народом, подобным другим. Народы живут не своей исключительностью. Отношение состоит не из отличий, а из совместного познания. Сейчас мы можем сказать, что опыт бездны – лучший обменный фонд.

Для нас – всех без исключения, какие бы особенности нас ни разделяли, – бездна всегда есть проекция и перспектива неведомого. Мы ставим на неведомое за ее краем. Мы вступаем в игру мира ради новых Индий, к которым зовем, ради Отношения, сотканного из чтящих наши лодки бурь и тихих гладей.

Вот что удерживает нас в поэзии. Пускай мы поддаемся непреложной силе техники, пускай мы понимаем, какой политический скачок нам нужно предпринять, пускай нам предстоит сражаться с голодом и невежеством, пытками и массовыми убийствами, пускай нам нужно многое узнать, освоить всевозможные устройства и механизмы, преодолеть изнурительные переходы из одной эры в другую, из леса – в город, из сказки – в компьютер, с палубы нашего, теперь уже общего, корабля мы слышим всё тот же гул, видим всё то же облако, или дождь, или мирный дым костра. Мы узнаём друг друга в толпе, в неведомом, которое нас не пугает. Наш крик – крик поэзии. Наши лодки открыты, мы правим их за всех.