К тому времени, когда sitos вновь возникает в Метафизике, философия Аристотеля уже вошла в гущу проблем, связанных с потенциальностью и актуальностью. Проще говоря, в воздухе повисает старый вопрос о курице и яйце. Что было сначала? Действительное зрелое растение произвело семя (то есть потенциальное растение) или же растение произросло из семени? Что является причиной, а что следствием в процессе естественного зарождения?

По сравнению с идеей материальной причинности эти вопросы не кажутся нам далекими, и на то есть веские основания. Когда мы говорим о причинах в современном контексте, мы заостряем внимание на подклассе аристотелевской причинности, известной как «действующая». Их действенность не имеет ничего общего с компетентностью; скорее, она относится к единству причин и их следствий. Британские эмпирики, среди прочих, представляли действующую причинность в виде удара одного бильярдного шара о другой, побуждающего последний двигаться со скоростью и по траектории, определяемой первым шаром. Что касается Аристотеля, то он различал четыре вида причин. В дополнение к материальным причинам, которых мы уже коснулись, и действующим причинам он постулировал формальную и целевую причинность. Тесно связанные с его онтологией, или теорией бытия, четыре причины самым подробным образом объясняют, чем является вещь, как она возникла и для чего предназначена.

Вернемся к действующей каузальности: курице и яйцу, зерну и растению! В соревновании между курицей и яйцом (птицей, существующей в действительности, и птицей возможной) побеждает курица. «Действительность предшествует возможности» как логически, так и по времени. «Я разумею под этим то, что материя, семя [sitos] и то, что способно видеть, которые суть человек, хлеб и видящее в возможности, а в действительности еще нет, конечно, предшествуют вот этому человеку, уже существующему в действительности, и также хлебу, и видящему» (Метафизика. 1049b). Потенциальность сравнима с мостом, ведущим от одного действительно сущего к такому же другому. Но здесь есть один нюанс: мост исчезает, как только перед нами возникает второе действительно сущее. В своей на редкость глубокой книге Этика Аристотеля как первая философия Клаудия Баракки изящно воспроизвела аристотелевское понимание того, что «действительность оказывается вне действительности»[19]. В прекрасной квазитавтологии этого движения мы можем осмыслить чудо исчезающего моста – исчезающей возможности – применительно к новому возникновению, поглотившему или актуализировавшему возможность, не оставив после себя ничего. Между одним стеблем пшеницы и другим, который из него прорастет, есть зерно, предвосхищающее новое растение, которым оно станет.

Стоит отметить, что зрелое растение вставлено в непрерывный ряд примеров наряду с существующим в действительности человеком и существом, «видящим в возможности». Почему Аристотель воздает ему столь высокую честь? Потому что, по сути дела, все трое являются существующими в действительности, обладающими возможностью порождать другие сущности, похожие на них самих? Если так, то растение, животное и человек должны обладать особой способностью к размножению, позволяющей им воспроизводить самих себя (производить других существующих в действительности). В сочинении Аристотеля О душе эта способность является частью tō threptikon – растительной души, присутствующей у всех трех родов существующего. Действительные живые существа также актуализируются, то есть производят другие действительные существа по своему образу и подобию: потенциальные копии самих себя. Те, кто ищет что-то вроде «растительной агентности», найдут аристотелевскую проницательность поучительной. Действующая причина у него не сводится к современной механистической причинно-следственной связи сталкивающихся бильярдных шаров: «… семя, Врачеватель, советчик и вообще то, что действует, – всё это причины в смысле того, откуда начало изменения или покоя» (Метафизика. 1013b). И поэтому, косвенно обращаясь к Аристотелю, Иммануил Кант в XIX веке будет упрекать своих современников за их механистическое мышление: «И ни один человеческий разум (…) не может надеяться понять возникновение даже самой ничтожной травинки, исходя только из механических причин»[20].

Со стороны возможности пшеничное зерно присоединяется к списку, включающему «материал» для человека и «то, что способно видеть». Некоторые философы считают, что сущностная идентичность потенциального человека – эмбриона – и человека, существующего в действительности, лежит в основе аристотелевского аргумента против абортов. Один из них, покойный профессор Альфонсо Гомес-Лобо из Джорджтаунского университета, был назначен Джорджем Бушем в Президентский совет по биоэтике и в Папскую академию в защиту жизни при Ватикане. Его аргументы в пользу индивидуальности плода развились непосредственно из размышлений Аристотеля о потенциальности. «Именно потому, что мы люди с самого начала, – писал Гомес-Лобо в своей книге Мораль и человеческое достояние, – мы постепенно превращаемся во взрослых людей (а не в обезьян или китов)»[21]. Но то же самое в банальном смысле верно для любого существа с уникальным генетическим составом, вот почему Аристотель уравнивает растения и животных с людьми. Будут ли обнаруженные нами текстовые свидетельства побуждать таких философов, как Гомес-Лобо, уважать возможности пшеницы, обезьян и китов? И, если действительность в философском повествовании Аристотеля как во временном, так и в логическом отношении предшествует возможности, не становится ли она истинным локусом репродуктивной этики? Иными словами, разве первенство человека (женщины), существующего в действительности, не влечет за собой «право выбора»?

В сущности, Аристотель столь неумолимо отстаивает приоритет действительного потому, что для греков нечто могло возникнуть только из чего-то другого; creatio ex nihilo, творение из ничего, – гораздо более позднее христианское изобретение, не имевшее смысла в Древней Греции. В Физике Аристотель прямо об этом говорит: «Всегда ведь лежит в основе что-нибудь, из чего [происходит] возникающее, например, растения и животные из семени» (Физика. 190b). Но в результате этого наблюдения, основанного на здравом смысле, мгновенно возникает новая дилемма – дилемма бесконечного регресса. Если мы предположим, что каждому живому существу предшествовало другое почти идентичное ему, тогда где начинается цепочка актуальностей или цепочка самореализующихся возможностей? Действительно ли происхождение бесконечно отодвинуто назад во времени и пространстве мышления? Является ли оно в конечном счете непознаваемым? Или же такой вещи, как истинное начало, не существует вовсе?

Аристотель не мог смириться с мыслью, будто цепочка актуальностей тянется в бесконечность. Отказ от концепции начала, arche, означал бы создание полностью хаотичного мира, ибо греки понимали arche одновременно как источник и как командный принцип, первопричину, создающую порядок. Поэтому, чтобы избежать философского хаоса, Аристотель выдвинул гипотезу, предположение, которое – как он прекрасно знал – не подтверждалось никакими фактическими данными. В начале цепи становлений, действительностей, пересекающих исчезающий мост потенциальности, он положил полностью действительную сущность – неподвижный перводвигатель. Полезная теоретическая фикция, метафизическая конструкция, вроде монотеистического Бога, стала неестественным источником природы, освобожденным от законов, управляющих рождением и распадом. Эта чистая сила, не подверженная влиянию извне, диаметрально противоположна растущему растению – квинтэссенции природы, – которое зависит от внешних элементов (солнечного света, влаги) и воплощает собой принцип воспроизводства[22].

Но что именно имеет в виду Аристотель, говоря о природе? В двух словах, общее движение возникновения или производства, гармонично объединяющее три из четырех аристотелевских причин: материал, из которого производятся природные сущности, их форму или план (генетический код) и действующую причину их зарождения (другие схожие с ними сущности) (Метафизика. 1032a). В этом списке явно отсутствует целевая причина, отвечающая на вопрос: ради чего нечто возникает? Мы вернемся к этому чуть позже.

А пока заметьте, что нечто сущее от природы «человек, растение или еще что-то подобное им» является тем, что «возникает» (Метафизика. 1032a). Это еще одна тавтология, ибо природа есть не что иное, как совокупное порождение сущностей, управляемых их материальными, формальными и действующими причинами. Продолжающийся процесс возникновения не оставляет действительность в покое, но пробуждает в ней собственную потенциальность, из которой расцветет новое действительно сущее. Неподвижный двигатель, однако, не имеет природы, так как он не был создан: источник не имеет источника. Подобно Богу Моисея, он есть ровно то, что он есть. По сравнению с этим мы, люди, ничем не отличаемся от растений, которым требуется время, чтобы вырасти и расцвести, порой увядая, вовсе не использовав своих возможностей. Каким же образом в философской вселенной Аристотеля мы можем стать тем, кем можем? Каким образом растениям удается реализовать свою «растительную сущность»? И на каком перекрестке встречаются судьбы людей и растений?