В нескольких случаях Книга чистоты (Taharah) восхваляет очищающие свойства почвы, или, точнее, неизменное прикрепление растения к почве. Параграф 19 в главе «Нечистота пищевых продуктов» гласит: «Если посеяны нечистые семена, то, что из них прорастет, будет чистым, даже если это то, чье семя не погибает, при условии, что семя пустило корни; но, если они еще не пустили корни, они остаются нечистыми, даже если это то, чье семя погибает»[131]. В том же духе: «корни, которые остаются в земле (…) и все корни, которые обычно отрубаются всякий раз, когда их вытаскивают вместе со съедобной частью», не «получают нечистоту и не передают ее»[132]. И, наконец, «продукты питания, произрастающие из земли, могут заразиться нечистотой только после того, как их вырвут с корнем: пока они прикреплены к земле хотя бы самым маленьким корешком, из которого они способны расти, они не могут заразиться нечистотой»[133]. Что стоит за этим квазичудесным, очищающим воздействием почвы? Что она дает растению в дополнение к воде, минералам и физической поддержке, которую они получают от нее?

Их возвращение обратно в землю восстанавливает не только биологическое, но и теометафизическое происхождение растений в акте Творения. Происхождение творений, конечно, должно быть чистым; утверждать обратное – значит опасно балансировать на краю богохульства, обвиняя Бога в несовершенстве и нечистоте. Таким образом, дефект заключается не в самом растении, именно поэтому даже самое слабое прикрепление корня к почве оправдывает весь салат, выросший на ней. Изъяны заключаются в том, как люди обращаются с продуктами, делая их нечистыми, например, когда они находятся в непосредственной близости от мертвого тела. Независимо от загрязнения семян, их ростки очищаются, как только они пускают корни, возрождая свою изначальную связь с божественным началом существования. Люди, нарушающие Закон, бессильны свести на нет работу Творения, которая энергично повторяется в каждом прорастающем семени.

Как всегда, Маймонид остается внимательным к мельчайшим деталям повседневной жизни, которые усложняют безусловную чистоту естественного роста. Но что, если растение выращивают в горшке? Хотя оно и уходит корнями в почву, не будет ли оно ближе к продукту человеческого труда, чем к спонтанно прорастающему творению природы? Этот вопрос отражается на всем правовом корпусе Маймонида. В Книге времен, где «срывать что-либо растущее – это разновидность жатвы» и, таким образом, запрещено в субботу, освобождение от ответственности предоставляется любому, кто «берет растение из горшка без отверстия (…) потому что растение находится не в своем естественном месте произрастания». «С другой стороны, – добавляет Маймонид, – горшок с отверстием, достаточным для небольшого корня, подпадает под то же самое правило, что и земля, и если кто-то вырвет из него растение, то понесет ответственность»[134]. В Книге имущества говорится, что семена, посаженные в перфорированный горшок, больше не подпадают под категорию «движимого» имущества – эти семена, скорее, считаются «посаженными в землю, и всё, что прикреплено к земле подобно земле»[135]. Книга чистоты подтверждает эту идею: «Если в горшке с растением есть отверстие, достаточно большое, чтобы через него мог выйти маленький корень, это считается землей, и то, что посажено, не подвержено загрязнению»[136].

Беспокойство по поводу таких, казалось бы, бессмысленных деталей является симптомом более глубокого источника беспокойства Маймонида. Неконтролируемый рост растений выше и ниже уровня земли угрожает дестабилизировать жесткие границы, установленные Законом. Корешки, растущие через отверстие в горшке, стирают разницу между естественной и искусственной средой обитания. Корни дерева в поле нарушают границы частной собственности и простираются на соседнюю территорию (в данном случае, если при выкапывании кто-то натыкается на корни соседского дерева, ему законно разрешается перерубить их)[137]. Давая начало новым растениям, загрязненные семена вызывают сдвиг в различии между чистым и нечистым. Таким образом, рост растений ставит под угрозу саму целостность Закона, которая построена на предпосылке, что проведенные ею границы обеспечили бы, с максимально возможной точностью, концептуальное, категориальное и практическое разделение различных типов существ, сфер и видов деятельности. Пересекая различные поля – как сельскохозяйственные, так и онтологические, – растения противостоят не чему иному, как духу или animus Закона. Беспокойство философа о них – это, по сути, беспокойство о границах Закона и его конечной способности установить совершенно неизменную мировую систему (или, что еще лучше, подтвердить и присоединиться к той, что уже создана Богом).

Философское измерение этой тревоги прослеживается в рассуждении Маймонида о том, что питательные способности души и способность к воображению совершенно не связаны с Законом. Помимо их неспособности следовать заповедям, они бессильны даже нарушить основанные на Законе предписания, потому что «в питательной или воображающей части нет ни послушания, ни неповиновения»[138]. Хотя это и не точная копия растительной души Аристотеля, питательная часть нашей души в равной степени невнимательна к голосу разума, который выкристаллизовался в Законе. Наряду с воображением, она не может действовать иначе, чем это происходит, совершенно не обращая внимания на различия, изложенные в Повторении Торы и других текстах. В результате питательная и воображающая части души потенциально ставят под угрозу весь систематический проект Маймонида.

Поскольку правовые рамки не могут сдержать активность питательной души внутри нас и вне нас, Маймонид прибегает к чистоте видов, чтобы контролировать избыток растительного начала. Он запрещает прививку, которая нарушает границы видов и пробуждает идолопоклонство и грубую сексуальность, два важнейших компонента ритуалов плодородия. Маймонид фактически выделяет прививку из-за ее оргиастических и ритуалистических коннотаций. Вдохновленный обрядами сабеев, которые в начале первого тысячелетия до нашей эры основали царство на территории современного Йемена и южной оконечности Аравийского полуострова, он описывает, как «когда один вид прививается [сабеями] к другому, ветка, которая должна быть привита, должна находиться в руке прекрасной девицы, в то время как мужчина вступает с ней в постыдный и неестественный половой акт; во время этого полового акта женщина прививает ветку к дереву»[139]. По мнению Маймонида, прививка оскорбительна как из-за публичной демонстрации грубой растительной и человеческой сексуальности, так и из-за смешения видов. Но, прежде всего, это извращение Творения, когда божественный закон побуждал растения вырастать из земли, а не из других растений. В то время как возвращение семени в почву очищает прорастающие из него побеги, техническая операция прививки, сопряженная с «неестественным» половым актом, который занимает видное место в ритуале, является признаком ереси и осквернения.

Стоит повторить, что сами растения не заслуживают порицания, поскольку они априори освобождены от ответственности за свою деятельность. Без долгих разговоров Маймонид предполагает, что их рост безразличен к результату, независимо от того, соединяет ли он растение с землей, от которой оно отделено перфорированным горшком, или прикрепляет его к другому дереву в качестве привоя. Люди должны предотвращать смешение растений, принимая меры предосторожности, например, не «сеять любые два вида семян вместе или рядом друг с другом»[140]. На Закон возложена миссия по охране концептуальных и физических границ между видами, территориями и категориями. Запрет на совместное выращивание различных культур – это лишь верхушка айсберга в Книге семян с ее подробными запретами на смеси семян (zeraim). Здесь корень перестает играть очищающую роль[141]. По сути, смеси семян и прививки неотличимы друг от друга по своему негативному воздействию на установленный законом порядок.

Требование не загрязнения настолько велико – и порой настолько чуждо современному восприятию, – что предписывает очищать городские пространства от деревьев, которые, строго говоря, не принадлежат городу. «Дерево, – пишет Маймонид, – нельзя выращивать на расстоянии ближе двадцати пяти локтей [около одиннадцати метров] от города или пятидесяти локтей, если это рожковое дерево или платан, чтобы сохранить красоту города»[142]. После того как мы получим возможность перевести дух после знакомства с этим, по общему признанию, диковинным правилом, его логика становится относительно ясной. Красота городского пространства заключается в его чистоте – формальной чистоте, выражаясь языком кантианцев, – которая не терпит никаких примесей элементов, заимствованных из природной среды. Запрет на посадку деревьев в черте города и непосредственно за его пределами воскрешает образ arbor sacra по эстетическим соображениям, которые сами по себе глубоко укоренены в заботе о том, что является священным, то есть отделенным и обособленно стоящим. С точки зрения городского жителя, дерево находится в постоянном исключительном положении, что соответствует нашему отчуждению от природы.