Летом 1926 года американский писатель Говард Филлипс Лавкрафт мельком увидел дух совершенно нового ужаса.

Пусть автору с трудом удалось подобрать нужные слова, чтобы описать его, он смог оформить кое-какие свои кошмарные видения в рассказ, который озаглавил «Зов Ктулху» – предостережение людскому роду о возвращении древнего ужаса, о том, как опасно заходить за черту, и о том, чтó может поджидать нас за этой чертой. «Самое милосердное в этом мире, – писал Лавкрафт, – неспособность человеческого разума проводить связи между всем, что он в себе содержит. Мы живем на тихом острове невежества среди черных морей бесконечности, и дальние странствия нам не положены. Науки, каждая из которых тянет в свою сторону, до сих пор не причинили нам большого вреда, но однажды мы соединим разрозненные знания, и нам откроются столь жуткие картины реальности и нашего ужасного положения в ней, что мы либо сойдем с ума от такого откровения, либо сбежим от света в покой, под защиту новых Темных веков». По сюжету рассказа главный герой случайно узнает о некоем культе, участники которого предрекают скорое пробуждение древнего божества от вечного сна. Начав поиски злополучной секты, герой находит свидетельства о подозрительных вспышках массовой истерии, паники, коллективного помешательства, маниакальных проявлений и чудачеств – все они так или иначе связаны с глиняными идолами, а идолы эти не только противоестественной формы, но вдобавок будто пропитаны природной враждебностью. Одного такого глиняного идола смастерил молодой скульптор из штата Род-Айленд – исполинское чудовище приснилось ему в особенно ярком ночном кошмаре; другого полицейский из Нового Орлеана конфисковал во время облавы на сектантов, проводивших свои ритуалы на местных болотах; третьего норвежский моряк нашел на циклопическом острове посреди сокрушительных волн Тихого океана, на проклятом куске суши, уродливые рельефы которого громоздились один на другой не просто наперекор законам перспективы, а превозмогая и разлагая кристально-крепкие геометрические формы, создавая пейзажи настолько неестественные, что приятель моряка лишился рассудка, увидев в них ужас, неподвластный его пониманию, – воплощение зла, существо более древнее, чем само время, и по сравнению с ним человечество и весь наш мир выглядели юными и незрелыми.

На написание «Зова Ктулху» Лавкрафта вдохновили собственные сны, он пересказывал их в письмах другу Райнхарту Кляйнеру. Как-то раз во сне Лавкрафт пытался продать жуткий барельеф, который сам же и вылепил, музею древностей в родном городе Провиденсе. Когда престарелый куратор музея поднял на смех его попытку выдать новодел за антик, Лавкрафт ответил: «Почему же новодел? Человеческие сны древнее мрачного Египта и задумчивого Сфинкса, древнее окруженного садами Вавилона, а этот барельеф привиделся мне как раз во сне».

Через два года после публикации рассказа Лавкрафта Давид Гильберт, светило математики XX века, наконец вышел на пенсию.

Это был самый влиятельный математик своего времени. Он царил в европейской науке, занимая пост профессора Гёттингенского университета – виднейшего математического вуза того времени. Гильберт предложил неслыханную по своей амбициозности программу: он намеревался выяснить, можно ли объяснить всю математическую науку одним набором логических аксиом. Его программа должна была вывести царицу наук из глубочайшего кризиса, в который математика погрузилась после того, как ученые решили докопаться до ее основ, но вместо этого обнажили неразрешимые парадоксы и логические несоответствия, которые грозились пошатнуть ее стройную систему. Исторически появление программы Гильберта совпало с подъемом варварских фашистских движений по всей Европе, и программа вдобавок стала своего рода попыткой, пусть и бессознательной, нащупать твердую почву под ногами, остановить безумие абсурда, которое, казалось, проникло не только на политическую арену, но и в самую рациональную из наук, будто восстало из могилы, которую разворошили такие пионеры, как Георг Кантор, – это он раздвинул границы нашего понимания бесконечности, радикально изменив математику. Парадоксы бесконечности и завораживающие формы неевклидовой геометрии – вот лишь два примера сил, покусившихся на нашу несокрушимую уверенность в том, что чистые математические уравнения могут должным образом отразить и обуздать мир. Пока Гильберт и его последователи отважно сражались с приливной волной непознаваемости, несколько противоположных точек зрения – логицизм, формализм и интуиционизм – каждая по-своему требовали вернуть классический порядок либо освободить математику от кандалов устаревшего мышления.

Осенью 1930 года, когда Гильберт уже отошел от дел, его попросили выступить в родном Кёнигсберге перед представителями «Общества немецких ученых и врачей». Он долго говорил о естествознании, о значении математики для науки в целом и о главенстве логики в математике. Он твердо заявил, что соглашаться с идеей непознаваемости нельзя, в науке не должно быть нерешаемых задач, у понимания не должно быть онтологических пределов, ничего нельзя признавать заведомо непознаваемым, а закончил свою вдохновенную диатрибу, едва ли не взывая к национальной гордости, громкими восклицаниями: Wir müssen wissen! Wir werden wissen!

Мы должны знать! Мы будем знать!

Почти пятьдесят лет спустя, в 1977 году, научный фантаст Филип Киндред Дик делал доклад во французском городе Мец.

Видео его выступления можно найти в Сети. Качество аудио никуда не годится, разобрать его слова, не напрягая слух, практически невозможно, но, по правде говоря, даже с хорошим звуком понять писателя получится едва ли. Он зачитывает текст под названием «Если ты думаешь, что наш мир плох, тебе стоит увидеть другие», и в своих разглагольствованиях он делится предчувствиями странного будущего – в семидесятые казалось, оно вот-вот наступит, а сегодня мы живем в нем. Дик рассуждает о напряжении между галлюцинациями и реальностью, которое отличает всё его творчество; он допускает возможность существования ортогональных линий времени, параллельных миров, которые пересекаются с потоком линейного времени под прямым углом, а потом отворачивают в сторону бесконечности; рассуждает о блок-времени, идее Эйнштейна, согласно которой все мгновения происходят прямо сейчас, одновременно друг с другом, прошлого нет – назад не оглянуться, и будущего нет – покорять нечего, есть только безграничный простор настоящего; Дик говорит об имманентном божестве, о «десяти тысячах тел Бога, собранных вместе, точно костюмы в каком-нибудь огромном шкафу», и умоляет нас посмотреть на целый космос как на одно разумное существо. Казалось, ничего более параноидального придумать уже нельзя, и тогда Дик произнес мысль, которая сегодня норовит превратиться в мейнстрим, потому что реальность исказилась и приняла такие формы, в существование которых практически невозможно поверить. Он предположил, что наш мир, твердая планета, населенная людьми, на самом деле никакая не осязаемая, и гораздо правильнее воспринимать ее как симулякр.

Пугает в выступлении Дика даже не сама эта мысль. Представление о том, что наш мир – всего лишь симулякр, с тех пор растиражировали кассовые фильмы, и многие, включая меня самого, проводят львиную долю времени в цифровых мирах-суррогатах, воплощая там свои изощренные фантазии. Что самое страшное в выступлении главного фантаста конца XX века с трибуны Международного фестиваля научной фантастики в Меце? Да то, что Дик говорил абсолютно серьезно. Он не шутил, заявляя, что наш мир не настоящий, о чем не устает напоминать своей ошеломленной публике с выражением легкого злорадства на лице. «Мой доклад, – говорит он, – посвящен сравнительно недавнему открытию, которого, может быть, и вовсе нет. Может быть, я рассуждаю о чем-то несуществующем. Значит, я волен говорить всё и ничего <..>. В своих рассказах и романах я часто описываю фальшивые миры. Одни полуреальные, другие – безумные, закрытые, где живет всего один человек. Я так и не смог дать ни теоретического, ни осознанного объяснения своей озабоченности этими многоформными псевдомирами, но, кажется, теперь я всё понял. Я чувствовал многообразие частично воплотившихся реальностей, лежащих по касательной к той, что воплотилась полнее других, – той, по поводу которой большинство из нас коллегиально пришли к согласию».

Эти и другие мысли посетили Дика после одного случая, изменившего его сознание. 2 марта 1974 года он открыл дверь своего дома. На пороге стояла девушка, на шее у нее висел кулон в форме рыбы, и тут его мозг пронзила вспышка розового неонового света, и свет сказал ему, что Римская империя не пала, ее солдаты всё еще преследуют христиан на залитых кровью улицах вечной Галилеи, а его собственный сын смертельно болен неизвестной болезнью, что позже подтвердили врачи. Эта вспышка света запустила настоящую бурю информации, которая свирепствовала у него в голове до последнего дня, вдохновляя его на самые радикальные книги. Восемь лет Дик изучал реальность так, как не стал бы ее изучать ни один разумный человек; пытался понять очевидно не поддающийся пониманию опыт, потому что ему не было места ни в какой современной автору системе мышления. Однако в своих безумных фантазиях, в полном чудес бреду, он почувствовал те подводные течения, что теперь понемногу разрывают на части современный мир.

Примитивный ужас Лавкрафта – глубинный рефрен, звучащий, как волна, то громче, то тише, предрекающий возвращение архаичных верований и домодерных образов мысли и чувства, – радикальный логицизм Гильберта, множественные реальности Дика – всё слилось в единый образ сверхъестественного мира, где правит не порядок, а хаос. Если закрыть глаза, можно буквально почувствовать, как переплетаются щупальца древних демонов Лавкрафта, как они скользят у нас под ногами; бьют в шутовской набат теорий заговора и вместе с тем раздувают человеческие страхи относительно того, что в нас самих, в головах на первый взгляд нормальных мужчин и женщин, таится чистая иррациональность и абсолютное зло. Попытки Гильберта свести математику, да и, наверное, всю науку целиком, к одной лишь логике подарили нам румяное, правда отравленное яблоко – теоремы о неполноте Курта Гёделя. В них Гёдель без тени сомнения доказывает: в любой достаточно сильной логической системе, способной выразить базовую арифметику, всегда будут содержаться или утверждения, которые невозможно ни доказать, ни опровергнуть по правилам самой системы, или утверждения, которые можно как доказать, так и опровергнуть, – парадокс поразительный и убийственный, который прямо указал на самые удаленные пределы логики. Лавкрафт и Гильберт, каждый по-своему, подготовили почву для появления нашего поразительного мира, зато именно зловещее мировоззрение Дика вышло на первый план: его параноидальные нагромождения бредовых идей, метафизические галлюцинации под влиянием наркотиков, безумные, нависающие одна над другой реальности – теперь всё это наше, как ни крути. Современная нам реальность больше всего похожа на ту, что описал Дик. Повторяющийся параноидальный кошмар, в котором никогда нельзя до конца верить всему, что чувствуешь, слышишь, говоришь и даже думаешь. Реальное осталось вне нашей досягаемости. Ежедневный быт стал необыкновенным и непостоянным, как мир квантовых частиц, а фальшивые, симулированные и придуманные аспекты существования, кажется, того и гляди потопят истину и надругаются над святостью разума.

Почему нас всё больше тяготит ощущение бессмысленности всего? Почему нам кажется, что конец света не за горами? Раньше многие могли не принимать во внимание безумие – так повелось. Разве есть чему поучиться у сумасшедших с их искаженным видением реальности? Но времена меняются. Некоторая степень умопомешательства тихонечко прокралась в мир и стала понемногу крепнуть. Больше нельзя фыркать на паранойю, да и верить в то, что наука или чувства человека отражают мир объективно, тоже нельзя. Придется научиться смотреть на вещи в другом свете, потому что одного света разума мало, он недостаточно яркий и не озаряет все закоулки запутанного лабиринта, который понемногу обретает форму, а кто-то скажет – возводится вокруг нас.

В 2020 году я опубликовал книгу под названием «Когда мы перестали понимать мир». В ней я обвожу кое-какие лей-линии, и они сплетаются в паутину ассоциаций, идей и открытий, давших толчок к развитию современной химии, физики и математики – дисциплин, которые, наряду с мощным, как взрыв, развитием вычислительных технологий, биологии и коммуникации, лежат в основе наших современных взглядов на мир. Да, всё описанное мной в книге до сих пор поражает воображение и оказывает влияние на умы, но сегодня на смену старым идеям приходят новые. Контуры реальности размываются у нас на глазах, и многие начинают подозревать – напоминания об этом подстерегают нас повсюду: и во сне, и по телевизору, – что наша маленькая крепость, цитадель разума и порядка, возведенная нашими же руками, окружена со всех сторон, а ее стены, как бы высоко мы их ни надстраивали, можно запросто сокрушить, и не только ударом снаружи, но и изнутри. С тех пор как вышла моя книга, мне неоднократно задавали вопрос, который я поместил в ее название. Когда же мы перестали понимать мир? А понимали ли мы когда-нибудь реальность по-настоящему? Стоит ли стремиться к тому, чтобы вообще понять ее, или это непосильный труд, недостижимая мечта, пережиток эпохи Просвещения, которая, не медля ни минуты, движется к своему концу? Еще совсем недавно мы могли с легкостью отмахнуться от этих острых вопросов, если задавались ими в принципе, потому что вся планета целиком будто двигалась в одном направлении, все жили по одному лекалу.

Особенно остро я прочувствовал это в Чили, в стране, где я живу. За кровавые годы диктатуры Пиночета мы научились подчиняться, соглашаться и жить строго по инструкции. Путь у нас был только один, и никто не смел усомниться в правильности происходящего; тем временем порочная форма неолиберального капитализма начала понемногу захватывать нашу свежевыкованную демократию и вонзила свои когти в каждый аспект полотна общественной жизни. Большинство, если не все, промолчали. Потому что большинство, если не все, по-прежнему боялись. Боялись перемен, боялись отката назад к зверствам, боялись, что вооруженные люди среди ночи постучат в дверь и утащат в камеры пыток, которые службисты оставили после себя по всему Сантьяго, спрятали среди на первый взгляд обыкновенных домов для среднего класса, а внутри творились такие ужасы, что даже Лавкрафту не снилось. Искалеченных мужчин, беременных женщин, малолетних детей – всех пытали электрическим током, на всех натравливали крыс и собак, обученных делать немыслимое. Но военные не вернулись, Пиночет в конце концов умер, и ситуация в стране надолго нормализовалась. Мы уснули, и мечты о революции, мысли о том, чтобы построить лучший мир, остались в прошлом. Между тем спящая собака просыпается, вздрогнув. В октябре 2019 года в стране грянул сильнейший социально-политический кризис, захлестнувший нас такой волной жестокости, что мы, я и мои соотечественники, едва могли узнать себя: нас загнали в угол; мутило от тревожности, тошнило от неопределенности, потому что дорогой для каждого порядок, отличавший нашу страну от менее благополучных соседей по Латиноамериканскому региону, схлопывался, как массивная звезда, которая израсходовала всё свое топливо и теперь коллапсирует сама в себя, а вместе с ней – все линии времени, все будущие траектории смыкаются в одной точке, как будто мы головой вперед летим в пропасть. Но тревожнее всего было другое: ни политики, ни ученые, ни социологи, ни активисты – никто не понимал, что же происходит. Было такое чувство, что вдруг началась настоящая революция, а привел к ней резкий подъем подавленных желаний, которые долго дремали в нашей национальной психике. Сначала многих смело волной оптимизма. Может, нам наконец удастся сбросить кандалы, что сковывали нас, ограничивали во всём и, как марионеток, заставляли идти по дьявольскому пути, по карте, высеченной авторитарным режимом в камне, и мы так и не смогли перекроить эту карту за тридцать лет демократии? Мы, сотни тысяч чилийцев, вышли протестовать. Правительство, ослепленное паникой, выгнало на улицы военных, по всей стране впервые с окончания диктатуры объявили комендантский час, чтобы сдержать народные массы, но справиться с масштабными волнениями не получилось. Тысячи людей, жаждущих перемен, превратились в миллионы, но со временем на смену изначальному приливу солидарности пришли массовые мародерства, вандализм и сумятица; надежда таяла, а города охватили пожары и беспорядки, люди перекрыли дороги и шоссе, каждая группа выступала со своими требованиями. Вскоре стало невозможно терпеть репрессии нашей военизированной фашистской полиции. Если тебе хватит храбрости выйти на мирный протест, ты рискуешь получить резиновую пулю в глаз. Никто не мог ни направить, ни обуздать вырвавшиеся на свободу силы. Центр столицы превратился в эпицентр катастрофы, в поле боя, на котором разъяренные протестующие дрались с полицейскими день и ночь. Насильственные протесты государство подавляло полицейским насилием, и всё больше людей боялись выходить на улицу.

Кризис продолжился и в следующем году, так что к началу пандемии мы уже стояли на коленях. Новая, еще более странная катастрофа окончательно оглушила и разделила нас. Мы только начали строить что-то новое – до локдауна нам предстояло проголосовать за новую Конституцию, – но долгие месяцы волнений оставили после себя одни обломки, руины, мусор, пепел от массовых пожаров; стоило нам потушить пламя в одном месте, как где-нибудь еще вспыхивало новое. Процесс, который мы запустили всей страной, стал совершенно неуправляемым. Мы вошли в штопор, и было не ясно – несет нас в светлое будущее или мы летим прямиком в пропасть. Всё стало бессмысленно. Никто не мог понять, что происходит. И потом, в самом начале общественно-политического кризиса макроэкономические показатели указывали на то, что дела в стране идут лучше некуда. Цифры не врут, правда же? Протестующее поколение было более образованным и состоятельным, чем их родители, всего за пару недель до начала массовых беспорядков жизнь шла абсолютно нормально, спокойно и упорядоченно, и наш кретин президент даже сравнил Чили с оазисом, островком спокойствия в штормящем море политических и социальных потрясений, бушевавших в других странах и выливавшихся на улицы Гонконга, Парижа, Лондона, Ла-Паса, Праги, Берлина, Боготы, Бейрута, Порт-о-Пренса, Каира, Будапешта, Хараре, Сеула, Джакарты, Тегерана, Нью-Дели, Манилы, Москвы и других городов, где в результате жестоких бунтов к власти пришли Жаир Болсонару, Дональд Трамп и Борис Джонсон. Нашему восстанию, несмотря на всю его мощь, недоставало кое-чего важного: центрального нарратива. Для каждого участника протест значил что-то свое, и ему придавали сколько угодно много значений. С одной стороны, поэтому события развивались стремительно, с другой – отсутствие центрального нарратива мешало нам, мы не понимали, за что боремся, как мы пришли к этому поворотному моменту и что будем делать дальше. Страна словно мутировала день ото дня, звучали настолько разнообразные, призрачные и общие требования, что политические и экономические элиты, десятилетиями уютно сидевшие во власти, оказались вдруг беззащитными, бесполезными и бессильными. Мы словно раскопали Вавилонскую башню и сразу заговорили на разных языках, не в состоянии понять друг друга, а под ногами дрожала земля, будто своими криками мы, сами того не желая, разбудили спящего титана, и вот он трясет целую страну, которую держит на своих плечах, медленно поднимаясь на ноги. Протестное движение не выдвинуло ни единого требования, у него не было ни основного принципа, ни очевидного лидера, даже запоминающегося лозунга как такового не было – мы выкрикивали всего одну фразу, которая вскоре приобрела зловещие ноты. ¡Chile despertó! Чили проснулась! Что же увидели наши глаза под беспощадным светом? Пестрый ковер из жестокости и надежды, постоянно меняющий форму слепок настоящего – того, которое бросает вызов здравому смыслу, потому что разделилось на слишком много перспектив. Очевидцы фиксировали чилийскую весну на камеры мобильных телефонов, и было такое чувство, что они стараются создать, пусть исключительно через потоки ежеминутно генерируемой информации, новый образ нашей страны. Но сколько было тех, кто, увидев этот новый образ, захотел лишь снова забыться беззаботным сном? Как объединить разрозненные вспышки, никто не знал; не было ни политической, ни культурной программы, способной соединить одиночные пожары в единое пламя. Мы столкнулись с чем-то совершенно новым, хотя корни у этого нового были в ошибках, неравенствах и злоупотреблениях прошлого, и мы не могли понять, что же с нами творится. Это не переворот, не вооруженное восстание и не вмешательство иностранных государств в наши внутренние дела, чтобы сменить правительство, как бывало в прошлом. В прессе кризис назвали «социальным взрывом», потому что только так мы его и понимали: настоящий взрыв, апокалипсис, массовый выплеск первобытной, лавкрафтианской жизненной силы, питаемой тем странным рефлюксом, посредством которого подавленные энергии просачиваются в настоящее, восстанавливая всё то, что мы предпочли бы скрыть, забыть или отвергнуть. Это было удивительное явление, не поддающееся никаким толкованиям, которое смело прежнюю логику в один миг. Чилийский большой взрыв. Наша собственная сингулярность.

Кинорежиссер Адам Кёртис объясняет отсутствие смысла и значения в современных социумах, общественных движениях и революциях тем, что наступил кризис воображения. «Может быть, все старые истории, с помощью которых мы объясняли устройство мира раньше, сегодня рассыпаются, и прежде, чем начнется следующая большая история, триллионы бессмысленных фрагментов единой массой устремятся в пустоту, и тогда на очень короткий исторический момент мы погрузимся в мир без какого-либо смысла вообще. И потом из точки, которую нам не дано пока себе представить, кто-нибудь начнет собирать эти фрагменты заново, совсем по-новому, и из этого нового порядка родится следующая большая история». Неспособность наших масштабных нарративов должным образом отразить, каково это – жить во втором десятилетии XXI века, и упадок божьего дара, чудесной способности человека облекать мир в слова, придавать смысл всему окружающему, соприкасаться с общей историей – вот что лежит в основании сегодняшней неприкаянности и полной потери ориентиров. Но, по-моему, происходит и кое-что еще. У нас нет историй, которые сумели бы объяснить нам, кто мы такие, потому что мы застряли в вечной гонке, оторвавшись от прошлого и отвязавшись от заданного образа будущего; нас как будто ничего не ограничивает, и при этом мы совершенно потеряны. Скорость сделала нас своей жертвой, и мы превратились в альционов, зимородков, которые, закрыв глаза, срываются вниз и, упоенные полетом, слепо бросаются в воду под собой. Мы будто стали жертвами стремительного и почти совсем непредсказуемого процесса.

Как будто пришло время «некнижных» ходов.

В 1863 году все сорок партий Всемирного чемпионата по шашкам закончились ничьей. Всё просто: шашки были досконально изучены, разобраны и проанализированы в самых мельчайших подробностях, и пришел день, когда неизвестных ходов и стратегий, атак и контратак не осталось, и люди поняли, что сыграть идеальную партию нетрудно. Нужно всего лишь следовать правилам, изложенным в огромном собрании всех возможных партий, всех существующих ходов, и собрание это стало известно под названием «Книга шашек». После шашек было решено провернуть то же самое с шахматами. Правда, шахматы – настолько сложная игра, что зачастую наступает момент, когда перед игроками встает доселе невиданная задача, фигуры располагаются на доске в конфигурации, какой прежде никто не фиксировал, и тогда игрокам приходится делать «некнижные» ходы. По-моему, сейчас мы как раз на такой развилке, когда новое неудержимо вливается в историю, и, хотя мы пережили не одно подобное потрясение в прошлом, скорость, размах и сила нынешнего кризиса, пожалуй, беспрецедентны.

Появление нового – травматичный процесс. Нас парализует при виде чудовищ и чудес науки и техники, мы спотыкаемся и барахтаемся на гребнях бесконечного потока волн, что рождаются из социального недовольства; политические и экономические силы затюкали нас так, что противиться им нет сил; за нами шпионят и следят полчища алгоритмов, хотя компании, их создавшие, клялись «не делать зла», и мы дрожим, будто при виде огромной головы мифического существа, восстающего из воды. Оно отрицает наши мыслительные категории, вынуждает искать безопасности в прошлом, заставляет обернуться к себе и молить о пощаде, только бы его всепоглощающие глаза не глядели на нас, только бы оно оставило нас дрожать в наглухо запертой безопасности своих внутренних миров. Больше всего на свете мы хотели бы отправить его восвояси – в тот ад, из которого оно пришло. Но мы не можем. Реальность, в отличие от страшных сказок, подаренных нам Лавкрафтом, не подчиняется нашим желаниям. У нее своя странная воля. И всё, что нам остается, – один вопрос, который обычно мы задаем лишь столкнувшись лицом к лицу с абсолютным и неумолимым ужасом или когда нечто поистине чудесное лишает нас дара речи. Мы спрашиваем себя: «Это по-настоящему?», как дети, убежав от чего-нибудь страшного во сне. «Это по-настоящему?» – думаем мы, очнувшись среди обломков после ужасной аварии. И ровно то же самое мы чувствуем чуть ли не каждый день, когда включаем телевизор или читаем новости с экрана телефона. Это по-настоящему? Простого ответа на этот вопрос нет, потому что всё, что происходит вокруг, одновременно и настоящее, и нет. Нужно учиться по-новому взаимодействовать не только друг с другом, но и с тем валом информации, который постоянно сыплется нам на головы. Нужно собирать истории из тех обломков, что остались от прежних всеохватывающих нарративов, что рухнули под натиском неудержимого прихода нового.

Есть несколько очевидных ответов на вопрос, почему наш мир стал таким непонятным. Когда системы взаимосвязаны, их сложность возрастает, в них появляются новые стихийные феномены, вообразить которые раньше было невозможно, потому что они возникают в результате взаимодействия, подобно нашим умам и восприятию. Если ранее изолированные аспекты человеческого опыта окажутся связаны мириадами ниточек, может случиться страшное: мы утратим всякую способность понимать. Но это лишь часть ответа, потому что любая система, накачанная неугомонной энергией, начинает вести себя всё более беспорядочно. Ее будущее развитие становится непредсказуемым. Иными словами, начинается хаос.

Человечество всегда боялось хаоса, а сейчас он стал таким привычным, таким распространенным, что, кажется, пора бы нам задуматься: а не превратить ли его в краеугольный камень нового мировосприятия? В прошлом веке наука подарила нам множество метафор, но мы охотнее всего ухватились за хаос, потому что он, видимо, описывает современную ситуацию лучше, чем любой, даже самый идеально сбалансированный порядок, каким бы прекрасным и многообещающим он ни был.

Как бывало с самыми дорогими человечеству достижениями, открытием хаоса мы обязаны простому, но серьезному просчету, странному стечению ошибок человека и машины. В шестидесятые годы прошлого века метеоролог и математик Эдвард Лоренц запустил на компьютере симуляцию погоды. По сегодняшним стандартам его модель была грубой и сводила невероятную сложность климата к горстке переменных, таких как температура, влажность, давление воздуха и скорость ветра, но тем не менее ученому удалось довольно подробно воссоздать основные черты атмосферы. При первой попытке Лоренц ввел начальные условия вручную, запустил симуляцию, сходил за кофе, вернулся и записал результаты. При второй итерации он распечатал, как ему показалось, те же самые данные, не зная, что компьютер округлил их до четвертого знака после запятой, потому что больше не умещалось в границах листа. Лоренц запустил вторую симуляцию и ждал, что результаты будут идентичны первым, потому что думал, что указал точно такие же значения переменных, как в первый раз, однако на выходе получил совершенно другой паттерн погоды, кардинально отличающийся от первого. Лоренц снова и снова повторял свою симуляцию и каждый раз получал разные результаты, пока не заметил «ошибку» компьютера, и тогда понял: его модель меняется непредсказуемым образом при минимальных изменениях в исходных данных. Эти изменения возникают из мельчайших отклонений, которые ни один человек не может ни предвидеть, ни отследить, – нужна безграничная мощь компьютера, чтобы разобраться, как развиваются столь сложные системы, – они и лежат в самом сердце хаоса. Это же совершенно контринтуитивно; житейская мудрость гласит, что малые изменения мало влияют на результат. Но в системе уравнений Лоренца произошло диаметрально противоположное, и незначительные ошибки привели к катастрофическим последствиям. Благодаря этому эпохальному озарению Лоренц понял: делать точные прогнозы на далекое будущее – задача невыполнимая, потому что погода – лишь один из примеров сложных, динамических и нелинейных систем, предсказать поведение которых, при всей их детерминированности, невозможно. Системами, которые меняются в мгновение ока и выдают, на первый взгляд, случайные результаты вычислений, нельзя управлять прямолинейными уравнениями. Тут нужен новый тип мышления.

И всё же хаос – не вполне то, чем кажется. Это не просто отсутствие порядка. Хаосом управляют некоторые законы. Таинственные формы следуют за удивительным разнообразием, вырастающим из сложных систем, странные аттракторы, расставленные во времени, машут невесомыми крыльями бабочки, тянут и тащат нас неудержимой силой. Теория хаоса стала третьей величайшей революцией в науке XX века наряду с квантовой теорией и теорией относительности, но, как часто бывает, в человеческом воображении намертво укоренился вовсе не вывод о том, что чувствительность системы к изменениям начальных условий чрезвычайно важна, а идея непредсказуемости, сама мысль о том, что человеческий мир, общество и даже разум неподвластны нашему абсолютному контролю. Хаос предполагает, что нечто в сути вещей ускользает от нас, чего-то мы не можем увидеть, как далеко в будущее бы ни заглядывали и каким бы острым ни было наше зрение.

Наука понемногу открывает нам тайны Вселенной, но вот в чем парадокс: она предлагает взгляд на реальность, понять который сегодня труднее, чем раньше. Если то, что мы знаем, можно сказать, расширяется со скоростью света, то неподвластное нашему пониманию возникает со скоростью темноты – она не постоянная, но увеличивается в геометрической прогрессии, как темная энергия, разрывающая космос на части. Какими бы ни были наши убеждения, мы начинаем с подозрением относиться к порядку – к любому порядку, – и даже верующие начинают подозревать, что Бог, может быть, вовсе не всемогущий, всеведущий и всепрощающий дедушка, какого нам обещали в детстве, а безумный старик, злой на собственное творение, неспособный ни направить, ни понять его. Этот другой бог, как демиург гностицизма – неполноценный бог, бог-неудачник, – срывает злобу на своем создании, как ребенок, который еще совсем недавно не выпускал игрушку из рук, а теперь в ярости ломает ее, потому что ему стало с ней скучно, она кажется старой и вся состоит из горькой ностальгии, невыносимо напоминает о былых временах и утраченной радости; она лишилась того особенного волшебства, которое придавало ей красоту, значение и смысл. Жалкое зрелище, абсолютная власть без понимания – вот во что мы превратились в XXI веке. Если теперь это и есть наш бог, тогда понятно, почему хаос и иррациональность вдруг стали дорогами в мир. Еще понятно, почему психи опять пришли во власть: они несут с собой силу неразумного и умеют оседлать крутую волну перемен так, как не сможет ни один достойный разумный человек. Гонцы из темнейших уголков нашего бессознательного, шальные голоса, чьи крики раздаются вокруг… Может, они – сирены, манящие корабль на скалы и смерть? Или они просто идиоты, громогласные и злые, а их россказни ничего не значат? Может, они первые предвестники нелепой осознанности, что видит дальше логики и способна передать нам сообщения, которые мы до сих пор не хотели услышать? Пока рано делать выводы. Одно мы знаем наверняка: в грядущие десятилетия наша реальность будет становиться только страннее.

Если мы лицом к лицу встретим непостижимый образ, который нам предлагает мир, быть может, мы найдем ответ на насущный вопрос, поставленный Лавкрафтом. Вознесемся ли мы к свету или отступим в пещеру страха? Чтобы принять решение, не будем забывать поучительные слова этого писателя: «Люди, более одаренные интеллектуально, знают, что четкого различия между реальным и нереальным нет; мы видим вещи так, а не иначе, в силу тонких индивидуальных физических и ментальных средств, через которые мы познаем мир; однако прозаический материализм большинства людей называет безумием проблески суперзрения, способного заглянуть за грубую завесу банального эмпирицизма». Призрак иррациональности всегда будет охотиться за душой науки, но по крайней мере мне по-прежнему откликается пылкий призыв Гильберта не сдаваться: мы можем знать, и мы будем знать.

И всё же не стоит забывать: наука – не просто метод; она еще и метафизический бред, обман, рожденный рассуждениями о том, что в мире есть некий порядок, который мы способны не просто обнаружить, но и понять. Это вовсе не означает, что пора оставить грезы разума, главное – начать больше ценить свои кошмары, потому что, может статься, нам как цивилизации уготовано однажды проснуться в собственных страшных снах. Выходит, три урока просветленного безумия Филипа К. Дика могут сослужить нам добрую службу: во-первых, порой сойти с ума значит дать адекватный ответ реальности; во-вторых, правда и безумие могут быть симптомами одной болезни, и в-третьих, утрата понимания – это цена, которую мы платим за знание.