На вершине одного из холмов в окрестностях Иерусалима построили мемориал в память о всех, кто сгорел, погиб или был умерщвлен в концлагерях во время Второй мировой; он называется «Яд ва-Шем» («Рука и имя»[27])[28]. Это четыре массивных стены из гранита[29]. Из булыжников весом в три-четыре харвара[30] из Иорданской долины. Каждый сгодился бы великанам для игры в камешки. И крыша – мощный монолит, водруженный на эти стены. И дверь – большая, толстая и черная, из покореженных кусков листового железа. И повсюду – многочисленные сходства с мавзолеем последних жертв фашизма в Риме[31].

В день, когда мы отправились осматривать этот мемориал, наш экскурсовод исполнил роузе[32] по полной программе, у нас у всех на глаза навернулись слезы. Но так было бы и без него и без его роузе. Фотографии на стенах говорили о таких унижениях, в печах для сжигания людей творились такие жестокости… а какие там были кошельки из человеческой кожи, какие почерневшие жерди смотрели из-за железных прутьев на фотографиях, какие глаза… не будем об этом. Я читать роузе не собираюсь. В тот же день к мемориалу приехала голландская семья, и ради них провели церемонию. Под широким, молчаливым, будто могильным сводом группа школьников исполнила гимн, раввин прочел молитвы, семье вручили награды и принесли благодарность главе семейства, который в годы войны укрывал человек пятнадцать-двадцать евреев и спас их от этого ада.

Мужчина, получивший награду, был похож на лавочника, лицо у него было грубоватое, деревенское. Но для того, чтобы быть благородным человеком, не обязательно быть философом или иметь величественный вид. Он, видимо, оказался человеком участливым и сострадательным и имел возможность помочь; усадил нескольких евреев на корабль между тюками с товаром и спас их. Во всяком случае, так он сказал в своей краткой речи в ответ на благодарности организаторов. И добавил, что этим маленьким поступком всего лишь выразил свою симпатию к огромной самоотверженности, жертвенности и стойкости перед лицом страданий.

И я в тот день вспомнил о симпатии, которая в самом начале заставляла меня – или, лучше сказать, нас – сопереживать Израилю. Я имею в виду 1948 год, даже чуть раньше.

Мы – это группа, отколовшаяся от партии «Туде»[33] в начале 1948 года. По причинам, о которых я рассказал в работе «Халил Малеки[34], сокрушение идолов и его последствия»[35]. В поисках объяснения своему поступку мы тщательнейшим образом следили за новостями о подобных расколах в других похожих партиях. За Коммунистической партией Индии, потом – за разрывом отношений Тито и Москвы. Кроме того, мы искали какую-то альтернативу колхозам и в конце концов нашли кибуцы. На Лалезаре[36] была, а может, и до сих пор есть одна лавочка – пошивочная мастерская и торговля тканями «Меламед». Она распространяла израильскую прессу, а я в то время снимал комнату в доме Надерпура[37], в переулке Накиса, отходившем от улицы Лалезар. И каждый день проходил мимо этой лавочки. Хозяин выкладывал в витрине газеты и журналы, чтобы люди могли их видеть. Вот и я увидел, купил, прочел, рассказал Хосейну Малеку[38], и дело закончилось тем, что мы вдвоем превратились в постоянных клиентов и скупали израильские книги, журналы и брошюры. После этого Хосейн Малек опубликовал материал о кибуцах[39], а затем уже в дело вступил журнал «Эльм-о зэндеги»[40]. И мы вместе стали переводить все материалы по израильскому аграрному социализму, какие только попадали в нашу страну. Дело приобрело такой успех, что пару раз «Эльм-о зэндеги» получал угрозы от духовенства. Но к тому моменту мы уже нашли замену колхозу, которую искали, – кибуц. Основанный на социалистических принципах, но свободный от клейма сталинизма. Уже потом мы обнаружили книгу Кёстлера под названием «Воры в ночи», где говорилось о создании нового кибуца и неприязненном отношении соседей-арабов. Обнаружили только потому, что ее автор до того написал «Слепящую тьму»[41], где сообщалось об испытаниях в двести раз более тяжких, чем те, что выпали нам во время краткого взаимодействия с нимродовым сталинским аппаратом. Всё это утешало и обнадеживало. И годилось как объяснение. И волей-неволей привлекало. Порвав со Сталиным, Кёстлер, как и мы, пришел к кибуцу. А почему? Да потому что кибуц создал почву для обобществления средств сельскохозяйственного производства там, где вдохновлялись русской социал-демократией, а не сталинизмом. Свой план действий они разработали задолго до выхода Сталина на первые роли. И разве не в этом главная причина трений между Израилем и Советской Россией, которая упорно препятствует эмиграции российских евреев?

Вот так я познакомился с Израилем. Потом я раздобыл и прочитал стенограммы Нюрнбергского трибунала, затем освежил в памяти Ветхий Завет. А потом написал вещь под названием «Третья Книга Царей», которая еще не вышла[42]. И еще одну, «Послание апостола Павла», она уже опубликована[43]. С тех пор я постоянно следил за новостями из Израиля и наконец в феврале–марте 1963 года вместе с женой провел в этой стране семнадцать дней[44]. И получил возможность наконец-то своими глазами увидеть всё, о чем читал в книгах и что казалось таким привлекательным.

Были и другие соображения, по которым Израиль меня привлекал. Я их перечислю.

Я, восточный человек и не-араб, немало натерпелся от арабов, мне до сих пор от них достается[45]. Я несу на плечах груз, возложенный на меня исламом, а они называют меня «аджамцем»[46]. Да еще и считают «рафидитом»[47]. Они не признают за мной, шиитом, права исповедовать свою веру. А поскольку их жадные взгляды прикованы к Западу и его промышленности даже сильнее, чем у меня, меня они не только ни во что не ставят, но и считают досадной помехой. Мои Бушер и Бендер-Аббас загнивают, чтобы их Кувейт и Басра могли быть порто-франко. Наш с Ираком спор из-за Шатт-эль-Араб длится с момента гибели Османской империи. В шиитских святынях Ирака[48], в Мекке и Медине иранский паломник сталкивается с дурным обращением. А тем временем мой Тегеран превратился в маленький Париж для подручных шейхов из Залива, которые ездят на поклон к мешхедским святыням[49], чтобы разжиться контрабандными товарами. Ведь нынешние правители моей страны, обманутые их простоватой наружностью, решили, что таким сомнительным гостеприимством подгадят Насеру[50] в Заливе. Кстати сказать, арабы эти – уже вовсе не арабы. Однако для всех этих иракцев, египтян, сирийцев и кувейтцев, среди которых не найти потомка арабов времен джахилии[51], я один до сих пор остаюсь аджамцем. Я – единственный аджамец современности для этого араба, разъезжающего по берегу Залива на кадиллаке! Остальные аджамцы теперь – господа и владельцы нефти. Я имею в виду европейцев и американцев. Да даже японцев. Которые не только не считаются аджамцами у арабов в наших краях, но и везут к ним ходячую монету. Чтобы Шейх Шахбут[52], род Аль Сабах[53] и весь Саудов род ставили на эти деньги свои штампы[54], и чтобы вместо пятничных проповедей их радиостанции передавали американский джазовый ор и трели Умм Кульсум[55].

А по-другому и быть не может. Прошли те времена, когда я, человек Востока – Бармакид, Амидид или Мулаххабид[56] – ведал делами в мире ислама. Вместо джафаровых золотых[57] на базарах Басры, Багдада и Дамаска теперь главенствуют доллар и лира! Конечно, в такой обстановке кувейтец имеет полное право ни во что меня не ставить, хотя спешно строящееся здание его нефтяного государства возводят натруженные руки уроженцев персидского побережья, покинувших родину из-за нищеты, болезней и засухи. И, конечно, иракец имеет полное право перекрывать Шатт эль-Араб у Хорремшехра. Потому что единственный экспортный товар из Ирака, ввозимый к нам, – это их земля в виде мухров[58], по объему как раз равная финикам, идущим на экспорт из Хузистана.

Всё это я говорю не для того, чтобы предъявить территориальные претензии. И не для того, чтобы напомнить о старых обидах. И не из недальновидности, свойственной политикам. Всё это – просто жалобы, и цель их – показать, в каком печальном положении оказался я, человек Востока, да и все мы, восточные люди. В эпоху, когда Западная Европа трубит о желании создать общий рынок, чем оглушила всех, включая Америку, мы довольствуемся каждый своим тесным углом, отгороженным толстыми стенами. Я, аджамец, со своего конца твержу, что вообще-то не аджамец, а он, араб, со своего конца твердит, что вообще-то не араб. И в это же время политическое руководство Египта заявляет претензии на роль глав мусульманского халифата. И это передо мной – рафидитом, как они считают! Да кто вообще такой этот халиф-египтянин? Он – тот, кто при первом ударе Халида ибн аль-Валида[59] забыл всё, включая собственный язык и литературу, и веками возил на себе мамлюков, а теперь оседлал каменный горб пирамид, пришпилил на знамя своих западнических прессы и литературы Клеопатру – в роли удобоваримой замены Джине Лоллобриджиде – и истошно зазывает туристов со всех концов света. И при этом претендует на господство в мире ислама! Однако этот египетский политик тоже в своем праве. Ведь было время, когда я встряхнул свой угол ковра в Абадане – а он лет через пять подпрыгнул на своем углу, в Суэце[60], решив, что трон под ним сотряс сам Джабраил.

И, наконец, самые настоящие из всех арабы – Саудиты-бедуины. Они, как свиньи, привольно пасутся[61] среди нефтяной грязи, ведь тысяча четыреста лет назад божий промысел поместил среди них жемчужину – Каабу. Правда, ее сияние больше не кажется саудовским эмирам столь ослепительным. Ведь уже лет тридцать-сорок они едят из нефтяной кормушки. И если когда-то я и подобные мне восточные люди на год обеспечивали пропитанием всех хиджазских бедуинов своим паломничеством, то теперь весь Саудов род привольно скачет по этому краю благодаря остаткам от нефтяного пиршества – от него и верблюдам в пустыне перепадает. Как может этот саудовец, не уважающий саму Каабу, уважать меня, пришедшего ей поклониться? Его Кааба переместилась в Эр-Рияд и Дахран[62], где вместо минаретов выросли буровые вышки. Если теперь он где-то и бегает, то не между холмами Сафа и Марва[63], а между «Арамко» и «Стандарт Ойл»[64]. Или между Парижем и Нью-Йорком, таская за собой гарем, позорящий ислам. То и дело попадая в постыдное положение, леча геморрой и простату.

Так что я, натерпевшийся от безродных арабов, радуюсь присутствию Израиля на Востоке. Присутствию Израиля, который способен перерезать шейхский нефтепровод, заронить в сердца бедуинов семя стремления к истине и справедливости и осадить их допотопных[65] беззаконных властителей. Нужно, чтобы ураган ужаса перед Израилем смёл эту мертвую кожу, которой усеяна безжизненная пустыня у подножия древнего, но могучего древа ислама, эти останки когда-то плодившихся здесь ящериц[66]. Тогда я, человек Востока, буду избавлен от тираничных ставленников нефти и смогу ощутить присутствие ислама, который сейчас по всему Востоку давят гусеницами американских танков и заставляют прятаться; ислама, который лишили доступа к печати и новостным ресурсам и погрузили в сон, как Обитателей пещеры[67].