В качестве последней главы я хотел бы вернуться к теме части I и добавить короткое эссе, которое уточнит концепцию «почтового множества».

Откройте свое сердце для новой коммуникации, рождающейся из ошибочной доставки. Таково, если в двух словах, послание моей книги. Однако ошибочная доставка ожидаемо вызывает тревогу, мол, «возможно, не дойдет». Если могут возникать новые тревоги, то возникают и новые формы власти. Необходимо быть готовыми к их появлению.

О власти, порождаемой концепцией вероятности (почты), я подробно рассуждаю во второй части моей книги «Философия исправимости» в контексте обсуждения «общей воли» у Руссо. Их следует читать вместе.

Моя первая работа – это эссе 1993 года под названием «Очерк о Солженицыне», в котором я рассматривал литературу российского антисоветского писателя Александра Солженицына. Это эссе имело подзаголовок «Осязание вероятности»[229]. С тех пор вероятность стала скрытым лейтмотивом моей философии.

Катастрофы, войны, убийства. Человек, возможно, умрет, а возможно, и нет. Это иногда зависит исключительно от «вероятности», без какого-либо смысла. Мы склонны находить в смерти тот или иной смысл и необходимость, но на самом деле важнее ощутить ее со стороны этого «возможно» [かもしれない]. Я призываю к этому в различных формах на протяжении последних 30 лет.

К слову, концепция вероятности, если посмотреть на нее с философской точки зрения, имеет неприятную особенность. Вероятность на английском языке – это probability. Это существительное образовано от прилагательного probable. Слово probable может использоваться как для характеристики суждений, так и для описания объектов.

Например, после случившейся катастрофы, учитывая обстоятельства, можно предположить, что определенный человек вполне мог погибнуть, хотя тело не было найдено. В таком случае на английском можно сказать: «Тот факт, что человек, о котором идет речь, умер – probable [вероятен]». Но можно его использовать и в другом контексте. Допустим, ожидается, что в будущем произойдет катастрофа, в ходе которой многие, включая определенного человека, погибнут. В таком случае также можно сказать: «Тот факт, что человек, о котором идет речь, умрет – probable [вероятен]»[230].

И в этом нет ничего странного. Если заменить «вероятен» [プロバブル] на «допустим» [ありうる], то оба случая в японском языке воспринимаются без всяких проблем. Однако если посмотреть на это трезво, вырисовывается довольно любопытная ситуация. В первом случае кто именно погиб в катастрофе – уже определено. Неопределенность существует только в нашем восприятии: мы не знаем, погиб человек, о котором идет речь, или нет. Во втором случае, наоборот, кто именно погибнет – еще не определено. Неопределенность касается самой реальности. Тем не менее в обоих случаях используется одно и то же слово probable. Я привел только примеры с английским словом, но то же самое можно сказать и о соответствующих словах во французском, немецком и русском языках.

Таким образом, слово probability может использоваться как для описания ситуации, в которой неопределенность касается лишь восприятия уже случившегося события, так и для обозначения ситуации, когда само событие еще не определено и неясно, как всё может сложиться. Эта неоднозначность в значении слова стала препятствием для развития науки. Например, азартные игры, в которых используются игральные кости, известны с древних времен. Однако попыток математически описать теорию вероятностей не было до XVII века, когда над этим начали работать Паскаль и Ферма. Историк науки Ян Хакинг объясняет эту задержку именно двойственностью значения слова probability.

Размышлять о вероятности, связанной с восприятием, означает размышлять о методах рассуждения: о том, как из недостаточных оснований извлечь корректные суждения. Поэтому вышесказанное больше связано с юриспруденцией и риторикой, чем с математикой. Для появления математической теории вероятностей было необходимо, чтобы вероятность, связанная с реальностью, была отделена от вероятности, связанной с восприятием, – чтобы они стали самостоятельными и пригодными для умственной работы понятиями. Хакинг, ссылаясь на «Слова и вещи» Фуко, связывает это с эпистемой «классической эпохи»[231].

Вероятность, связанная с восприятием, и вероятность, связанная с реальностью. Проще говоря, речь о субъективной вероятности и объективной вероятности. На японский язык эти два типа вероятности обычно переводятся по-разному: гайдзэнсэй, 蓋然性, и какурицу, 確率, соответственно[232]. По этой причине в Японии близость этих слов осознается не всегда.

Однако, как я уже продемонстрировал на примере со словом «допустим» [ありうる], японцы также не застрахованы от путаницы. Более повседневным выражением является «возможно» [かもしれない]. Мы можем без затруднений сказать, как «он, возможно, умер», так и «он, возможно, умрет». Смешение субъективной предположенности и объективной вероятности, видимо, является чем-то вроде привычки, присущей каждому из нас.

Давайте различим ужас[233], порождаемый предположенностью («экзистенциальный ужас») [гайдзэнсэй, 蓋然性], и ужас, порождаемый вероятностью («ужас перед числом») [какурицу, 確率]. Смерть неизбежна, но когда она наступит – неизвестно. Это ужас, возникающий из предположенности (субъективного душевного состояния). С другой стороны, в ситуации, когда статистически определено, что несколько человек погибнут, но неизвестно, кто именно – я или вы, – это ужас, возникающий из вероятности (объективной реальности).

Когда я писал свою первую работу, я еще ясно не понимал различия между этими двумя видами ужаса. Я писал, не обращая на это внимания.

Позже, изучая французского философа Жака Деррида, я противопоставил его философию хайдеггеровской онтологии и выделил ключевое понятие – «почтовое»[234]. Если обратиться к тому исследованию, то «экзистенциальный ужас» можно назвать «онтологическим ужасом», а «ужас вероятности» – «почтовым ужасом». «Онтологический ужас» – это выражение самого Хайдеггера, а «почтовый ужас» – мой собственный термин.

Помимо экзистенциального и онтологического ужаса, возникающего из-за неполноты знания, существует еще «математический» и «почтовый ужас», порождаемый вероятностной природой самой реальности. Эта тема на протяжении долгого времени остается в центре моего внимания.

Однако понять ее непросто. Когда я говорю об ужасе перед числом, многие читатели ошибочно воспринимают это как слова об экзистенциальном ужасе. Даже если я утверждаю, что важна именно неопределенность того, кто из нас умрет – я или ты, – мне отвечают, что так и есть, ведь у каждого только одна жизнь, и страшно не знать, когда она закончится. Но даже если попытаться возразить, что это не так, прояснить разницу между «онтологическим ужасом» и «почтовым ужасом» оказывается неожиданно сложно. Видимо, люди склонны путать эти два вида ужаса, как и в случае с двумя типами вероятности.

В последнее время я размышляю о том, что проблема вероятности и почтового ужаса – это не только философский, но в равной, а может, и в большей степени политический вопрос. Чтобы прийти к осознанию того, что важна именно неопределенность того, кто из нас умрет – я или ты, – необходимо сначала столкнуться с реальностью, в которой «уникальность» каждой отдельной смерти стирается, и где смерть – что моя, что твоя – рассматривается лишь как случай в безжалостной статистической выборке. Без реального осознания этого постановка вопроса о почтовом ужасе, наверное, будет звучать слишком абстрактной.

Пространство, где уникальность каждой смерти стирается и где смерть – что моя, что твоя – превращается всего лишь в статистический случай, чаще всего открывается в войнах и катастрофах. Но этим оно не ограничивается.

В 1970-х годах Фуко предложил концепцию «биополитики». Не вдаваясь в подробности, это тип власти, в котором управление людьми осуществляется с точки зрения их количества, подобно тому, как ведется учет скота. Биополитика возникла в XIX веке и стала центральным элементом современного управления.

Возникновение биополитики, как показывает Хакинг в другой своей работе[235], неразрывно связано с развитием статистики. Как уже упоминалось, в XVII веке Европа развела два типа probability и начала конструировать математику объективной вероятности. Однако с наступлением XIX века эта теория снова сблизилась с субъективной probability – предположенностью. Когда стали проводиться переписи населения и собираться данные о большом количестве граждан, появилась необходимость в математической теории, которая позволяла бы формулировать суждения о еще не установленных явлениях – например, об уровне преступности или числе самоубийств. Эти суждения нельзя было считать абсолютно достоверными, но они были достаточно «правдоподобными». Так возникла статистика. Государство стало использовать такие данные не только для того, чтобы отдавать приказы и наказывать отдельных граждан, но и чтобы искусно вести всё стадо в определенном направлении. В качестве примера можно привести общественное здравоохранение и городское планирование.

В XXI веке, когда у каждого есть смартфон, а количество «больших данных» неуклонно растет, такая биополитика разрослась до масштабов, несопоставимых с XIX веком. Мы живем в эпоху алгоритмов, когда статистическим случаем является не только и не столько сама смерть. Анализу подвергаются любые данные: возраст, пол, финансовое положение, предпочтения и увлечения – вся человеческая жизнь становится объектом статистического прогнозирования. В таких условиях каждый день напоминает нам о суровой реальности: наши желания и способности лишены уникальности, в мире полным-полно «таких же, как я», а наши взлеты и падения в конечном счете зависят от удачи.

Поэтому «почтовый ужас» – это ужас, масштабы которого увеличиваются вместе с масштабами биополитики. Это не ужас, вызванный предчувствием своей судьбы, но ужас отчаяния от ее нехватки. Это ужас от осознания себя как части стада. Это ужас от того, что всё решает бросок костей. Мы живем в эпоху биополитики и «почтового ужаса»[236].

Одна из причин, по которой я 30 лет назад заинтересовался «Архипелагом ГУЛАГ», заключалась в словах Солженицына о том, что массовые аресты в сталинскую эпоху происходили главным образом из-за необходимости выполнения «разнарядки»[237]. Советский Союз был «научным» государством. Там верили в исторический материализм. А если следовать этой науке, то количество преступников, которые появятся в определенный момент в определенном регионе страны, должно быть предсказуемо так же, как урожай пшеницы. Поэтому, по его словам, тайная полиция СССР методично арестовывала невинных людей, чтобы подогнать реальность под эти прогнозы. В этом смысле трагедия сталинизма была трагедией статистики и биополитики. «Почтовый ужас» – это ужас, связанный с подобными трагедиями.

«Почтовый ужас» – это ужас, рождающийся из повседневного столкновения с насилием чисел, в котором как жизнь – что моя, что твоя, так и смерть – что моя, что твоя – рассматриваются как взаимозаменяемые случайности. Напоследок добавлю, что в реалиях 2023 года эта проблема особенно актуальна.

После выхода этой книги в 2019 году случилась пандемия COVID-19. В течение трех лет язык вероятности разжигал ужас, а ежедневная статистика вызывала оживление в СМИ. Безусловно, статистика – это наука. Однако та власть и тот ужас, которые она порождает, требует отдельного философского осмысления.

Данная глава является отредактированной версией материала, опубликованного ранее:

Адзума Х. На полях философии туриста (21): почтовый ужас и биополитика [「観光客の哲学の余白に」第21回、郵便的不安と生権力] // Genron β51, 2020.