– Какое животное держит клюв под землей? – еще с порога спросил Артуро Пекорилла.
Почти каждый вечер молодой Пекорилла торжественно приносил в клуб запас анекдотов, ребусов, острот, загадок, которые он лихорадочно собирал по всем альманахам, газетам и на эстрадных представлениях в районном центре. Но когда в клубе был отец, его появление носило характер куда более скромный и даже грустный. Нотариус Пекорилла признавал, что молодому человеку, который страдает нервным истощением, а Артуро именно этим объяснял свои частые пропуски занятий в университете, не помешает веселая компания, но сам он не должен превращаться для этой компании в постоянный эликсир веселья. И хотя мнение нотариуса не разделялось врачами, он стоял на своем, а молодой человек, в силу неумолимой жизненной необходимости, ему покорялся.
В тот вечер нотариуса не было в клубе, и молодой Пекорилла уже с порога огорошил всех своей загадкой о животном, у которого клюв под землей.
Бывалые охотники назвали бекаса, муравьеда, люди, мало знакомые с миром животных, предпочли экзотических птиц: страуса, аиста, журавля, кондора.
Молодой Пекорилла дал им немного помучиться, а потом с торжеством объявил:
– Вдова.
Все сдержанно засмеялись, как и подобает в таких случаях, а потом трое из присутствующих, каждый по-разному, отреагировали на загадку.
Полковник Сальваджо вскочил с кресла и зычным голосом, предвещавшим бурю, спросил:
– Вы подразумеваете и солдатскую вдову?
– Боже меня упаси, – ответил молодой человек.
Полковник, вполне удовлетворенный, вновь погрузился в кресло.
– В загадке допущена лингвистическая неточность, – заметил бухгалтер Пиранио. – Вы употребили выражение «держать клюв» вместо «иметь клюв», а это испанизм, вернее, даже неаполитанизм.
– Конечно, вы правы, – поспешно согласился Артуро Пекорилла, которому не терпелось рассказать новенький анекдот.
Реакция дона Луиджи Корвайя была неожиданной и, безусловно, неосторожной.
– Кто знает, – задумчиво сказал он, – не выйдет ли замуж вторично вдова доктора Рошо?
– У нее что, тоже клюв под землей? – со свойственной ему бестактностью спросил молодой Пекорилла.
– Вечно ты со своими глупостями лезешь! – крикнул дон Луиджи, побагровев.
Сознание того, что он допустил ошибку, усиливало его ярость. Этот бездельник Артуро Пекорилла своей репликой лишь подчеркнул его промах, да еще на глазах у всех остальных. Дело это весьма щекотливое, рискованное, а этому желторотому юнцу вздумалось еще острить.
– У меня это вырвалось совершенно машинально, – стараясь говорить как можно спокойнее, объяснил дон Луиджи Корвайя. – Услышал слово «вдова» – и сразу мелькнула мысль о вдове Рошо… А ты не уважаешь ни живых, ни мертвых.
– Я пошутил, – сказал молодой Пекорилла. – Все так и поняли, верно ведь? Я бы никогда себе не позволил…
– Есть вещи, с которыми не шутят… Если я здесь, в кругу друзей, задал себе вопрос, как поступит в дальнейшем вдова нашего бедного Рошо, можешь не сомневаться, что мною руководили самые добрые намерения. Впрочем, все мы знаем высокую порядочность синьоры Рошо.
– О да, конечно, какой может быть разговор! – хором подтвердили все.
Дон Луиджи продолжал:
– Синьора так молода, что мне, как бы это поточнее выразиться, больно думать, что она навсегда замкнется в своем горе и трауре…
– Это верно, – вздохнул полковник Сальваджо. – Отменно красивая женщина.
– Но вам-то теперь… – бросил Артуро Пекорилла, который уже раскаивался, что замял разговор о солдатской вдове, и явно намеревался подзадорить полковника намеком на его слабые мужские способности.
– Что значит это ваше «теперь»? – немедля отозвался полковник, весь подобравшись, словно пантера перед прыжком.
– Теперь уж вам… – повторил молодой Пекорилла и безнадежно махнул рукой.
Полковник рванулся вперед:
– К вашему сведению, молодой человек, я в мои семьдесят два года, если раз в день не…
– Полковник, я вас не узнаю! – сурово прервал его бухгалтер Пиранио. – При вашем престиже и звании!
Пиранио действительно был убежден, что полковник обязан вести себя солидно, с достоинством. Его упрек сразу возымел свое действие.
– Вы правы, – сказал полковник. – Совершенно правы. Но когда вас столь нагло провоцируют…
– А вы не обращайте внимания, – ответил Пиранио.
Эта сцена повторялась каждый вечер. И тому, кто хотел всласть насладиться яростью полковника, оставалось ждать, когда Пиранио не будет в клубе.
Едва полковник вновь уселся в кресло, на этот раз уже Пиранио вернулся к разговору о вдове Рошо:
– Не спорю, синьора Луиза молода и красива, но не забывайте, что у нее дочь, которой она, очевидно, захочет посвятить всю жизнь.
– Что значит посвятить жизнь дочери? – вмешался начальник почты. – Когда есть деньги, мой уважаемый друг, такой проблемы вообще не существует. Девочка прекрасно проживет на деньги, оставленные ей отцом. Достаточно поместить ее в хороший колледж – и все проблемы решены.
– Совершенно справедливо, – поддержал его дон Луиджи.
– Однако надо учитывать и другое обстоятельство, – возразил Пиранио. – Прежде чем жениться на вдове с ребенком, пусть даже она хорошо обеспечена, любой дважды подумает.
– Вы в этом уверены? Найдется ли среди присутствующих хоть один человек, исключая вас, который бы хоть на минуту засомневался? Жениться на такой женщине! Да любой, не раздумывая, ринулся бы на штурм! – воскликнул коммендаторе Церилло.
– Еще бы! – гаркнул полковник.
С этого момента почтение к синьоре Луизе резко пошло на убыль. Само собой разумеется, это относилось к ее телу, а не к ее редким и неоспоримым добродетелям. А вот ее обнаженное тело, и особенно грудь и ноги, подвергались столь детальному рассмотрению, да еще во всех ракурсах, что ему мог позавидовать даже фотограф-нудист Брандт. Неуважение к прекрасной вдове дошло до того, что полковник, словно новорожденный, приник к ее груди. Чтобы оторвать его, понадобился весь авторитет бухгалтера Пиранио и неоднократные напоминания о славном боевом прошлом полковника, которому не пристало вести себя так непристойно.
Лаурана сидел молча и, как всегда, с любопытством слушал обычный шумный спор о женщинах. Для него вечер в клубе был точно чтение книги Пиранделло или Бранкати, в зависимости от того, о чем и в каком тоне шел разговор. Но, честно говоря, чаще все это напоминало эротические страницы Бранкати. Поэтому он регулярно посещал клуб. После трудового дня это был приятный час отдыха.
Однако разговор о синьоре Рошо тяготил его, смущал и вообще вызывал самые противоречивые чувства. Он был возмущен и одновременно захвачен им. Не раз ему хотелось уйти или выразить свое негодование, но бесстыдство их суждений, смутная тревога, нечто похожее на ревность удерживали его. Когда закончилась эротическая интерлюдия, разговор возвратился к теме «претендентов на престол». В эту категорию, по мнению коммендаторе Церилло, входили холостяки от тридцати до сорока лет, представительные, мягкого нрава и, конечно, с дипломом в кармане, могущие с успехом претендовать на постель и богатства вдовы Рошо. Нашелся один, кто, скорее из любезности, чем по убеждению, назвал имя Лаураны, но тот, покраснев, словно ему сделали комплимент, робко запротестовал.
Спор разрешил дон Луиджи Корвайя.
– Что это вы так далеко ищете? – воскликнул он. – Когда синьора решит вновь выйти замуж, то муж у нее есть, можно сказать, под боком.
– Кого вы имеете в виду? – грозно вопросил полковник, готовый, казалось, обрушить громы и молнии на счастливого избранника.
– Кого? Да, конечно, ее кузена, нашего любезного друга Розелло. – Дон Луиджи никогда не забывал причислить к своим друзьям тех, на кого изливал всю свою желчь.
– Эту церковную мышь? – буркнул полковник и, желая выразить все свое презрение, плюнул, с обычной меткостью угодив в белую эмалированную плевательницу, стоявшую на расстоянии трех метров.
– Вот именно, – улыбнулся дон Луиджи в восторге от собственной прозорливости. – Вот именно.
Эта же мысль уже несколько дней подряд мучила Лаурану. Он пришел к выводу, что именно здесь кроется главная и единственно возможная причина убийства. А теперь дон Луиджи Корвайя из любви к сплетням и злословию пришел к тому же. Вот только тот факт, что Рошо пытался нанести удар тайком через депутата-коммуниста, не вписывался в картину преступления, вернее, оставался темным, загадочным пятном в самой картине.
Тут могло быть две гипотезы: либо Рошо застал жену и ее кузена, как пишется в полицейских протоколах, на месте преступления, либо Рошо лишь подозревал, хотя и с известным основанием, об их любовной интриге. В первом случае поведение Рошо представлялось Лауране довольно-таки странным: он увидел все своими глазами, хладнокровно объявил любовнику жены, что намерен погубить его, затем повернулся и ушел. И вот, готовя свою месть, он продолжает поддерживать вполне вежливые отношения с человеком, которого ненавидит. Во втором случае трудно объяснить, каким образом Розелло удалось узнать о намерениях Рошо. Впрочем, тут вполне правдоподобна и третья гипотеза: Розелло всячески увивался за ни в чем не повинной синьорой Рошо, и она сказала об этом мужу или он сам догадался. Но тогда Рошо, твердо убежденный в верности жены, ограничился бы тем, что круто изменил либо вообще порвал отношения с Розелло. Его терпимость и снисходительность к человеческим слабостям не могли перед лицом несостоявшегося, а значит, и не такого уж страшного оскорбления мгновенно смениться злобой и жаждой мести. Следует, однако, учесть, что к депутату он отправился лишь для того, чтобы позондировать почву – узнать, готов ли тот поднять скандал в парламенте. Рошо еще не принял решения прибегнуть к мести и даже откровенно признался депутату, что сначала должен решить для себя, открыть ли ему все или нет, в зависимости от…
В зависимости от чего? Вероятно, от того, изменит ли Розелло после угрозы свое поведение или нет. Значит, прибегнув к открытой угрозе, Рошо поставил ему определенные условия? Тогда надо вернуться к первому предположению – обманутый, отчаянно влюбленный в свою жену муж хочет любой ценой удержать ее, однако ведет себя довольно странно, как герой киноэкрана или как великосветский сноб.
И хотя Лаурана сурово осуждал образ жизни, который определяется страстями, самолюбием и особенно ложными понятиями чести, он не мог не сознавать, что в этой гипотезе есть элемент неуважения к памяти Рошо. Поэтому он всячески стремился разбить эту гипотезу, опровергнуть ее. Но с какого боку к ней ни подступись, эта история таила в себе много двусмысленного и грязного, хотя Лауране еще многое было неясно: связь между причиной и следствием, механизм преступления и, наконец, взаимоотношения главных действующих лиц трагедии. И он чувствовал, что в плане моральном и эмоциональном сам тоже как-то сопричастен к этой двусмысленной и темной истории.