Судя по тому немногому, что Лаурана выяснил, человек, курящий сигары «Бранка», с одинаковым успехом мог быть наемным убийцей и профессором Даласского университета, приехавшим вкусить плоды учености, которыми щедро делился со всеми депутат Абелло. Лишь инстинкт, как и у каждого сицилийца, на собственном опыте узнавшего, что такое страх, почти безошибочно предупреждал Лаурану об опасности. Вот так же гончая, когда бежит по следу ежа, еще на видя его, заранее предчувствует всю боль от колючих иголок и жалобно лает.

Но в тот же вечер после новой встречи с Розелло предчувствия Лаураны стали реальностью. Даже не поздоровавшись, Розелло спросил, горделиво и самодовольно улыбаясь:

– Ну, какое впечатление произвел на тебя депутат Абелло?

Лаурана, помолчав, ответил весьма двусмысленно:

– Достоин той славы, которой пользуется.

– Я рад, искренне рад твоим словам. Рано или поздно он будет министром. Это блистательный, редкого ума человек… Вот увидишь.

– Внутренних дел, – добавил, не сдержав иронии, Лаурана.

– Почему внутренних дел? – подозрительно спросил Розелло.

– Неужели, по-твоему, столь необыкновенному человеку дадут министерство туризма?

– Да, пора этим синьорам из Рима понять, что ему нужно дать важное, ключевое министерство.

– Когда-нибудь поймут, – заверил его Лаурана.

– Будем надеяться. Очень уж обидно, что такой достойный человек в столь трудный исторический и политический момент не оценен в должной мере.

– Но, если не ошибаюсь, он стоит на правых позициях. А в ситуации, когда налицо сдвиг влево…

– Если хочешь знать, правая позиция депутата Абелло куда левее китайской… Какой там правый, левый? Для него эти различия лишены всякого смысла.

– Очень приятно слышать, – сказал Лаурана. И потом, словно невзначай: – Что это за синьор провожал депутата?

– Он из Монтальмо, прекрасный человек.

Но тут же спохватился и пронзил Лаурану ледяным взглядом:

– А почему ты о нем спрашиваешь?

– Так, из любопытства. Он показался мне интересным человеком.

– Да, это человек очень интересный, – с затаенной насмешкой и угрозой подтвердил Розелло.

Лаурана поежился от страха. Он тут же перевел разговор на депутата.

– Значит, депутат Абелло полностью согласен с теперешней линией вашей партии? – спросил он.

– Почему бы и нет? Двадцать лет мы прихватывали голоса правых, пора нам заполучить и голоса левых. Тем более что в сущности ничего не меняется.

– А китайцы?

– При чем тут китайцы?

– Не понимаю, почему депутат Абелло стоит левее китайцев?

– Все вы, коммунисты, такие: из одной фразы готовы свить целую веревку и повесить на ней честного человека. Я сказал так, к слову… Если это доставит тебе удовольствие, могу сказать, что он правее Франко… Это необыкновенный человек, редкой широты взглядов, и для него, повторяю тебе, все эти дурацкие определения «левый», «правый» ничего не значат. Но извини, мы продолжим этот разговор в другой раз, у меня много дел дома.

Он ушел мрачный, даже не попрощавшись.

Когда же через полчаса он появился снова, с ним произошла разительная перемена, он стал веселым, приветливым, готовым пошутить и посмеяться. Однако в нем чувствовались напряженность, беспокойство и, быть может, даже страх, которые неудержимо влекли этого человека на огонь. «Словно ночную бабочку», – подумал Лаурана. Литературная реминисценция из «Преступления и наказания» по профессиональной привычке тут же переплелась с реминисценциями из стихов Гоццано и Монтале.

Розелло попытался вновь завести разговор о человеке из Монтальмо, которым заинтересовался Лаурана. Впрочем, возможно, он даже не из Монтальмо, а живет в районном центре. Он и виделся-то с ним всего дважды, первый раз именно в Монтальмо, это и навело его на мысль, что он из Монтальмо. А что он хороший, честный и верный человек, нет никаких сомнений, потому что так охарактеризовал его сам депутат Абелло…

Ночная бабочка сама обожгла себе крылышки в огне подозрений Лаураны. Ему стало почти жаль Розелло.

На следующий день после обеда Лаурана отправился на автобусе в Монтальмо. В этом городке жил один его университетский друг, который не раз приглашал Лаурану приехать и посмотреть на недавние раскопки, увенчавшиеся ценнейшими находками из истории древней Сицилии. Монтальмо оказался красивым городком, удачно спланированным, с безбрежным горизонтом и прямыми улицами, которые радиусами расходились от центральной площади, сплошь застроенной домами в стиле барокко.

В одном из домов на площади и жил его друг. Это было большущее здание, столь же темное внутри, сколь светлое снаружи. Сложенное из белого песчаника, оно все сверкало, словно камни впитали в себя солнце.

Друга, почетного инспектора археологии, не оказалось дома, он как раз ушел на место раскопок. Старая служанка сказала об этом через слегка приоткрытую дверь, с явным намерением захлопнуть ее перед самым носом Лаураны.

Но из дома гулко, словно из множества открытых дверей, донесся повелительный голос:

– Кто там?

Крепко держа приоткрытую дверь, служанка крикнула куда-то в глубину:

– Да это профессора спрашивают.

– Так впусти же, – приказал голос.

– Да он к профессору пришел, а его нет, – ответила служанка.

– Сказано тебе, впусти.

– О господи, – простонала служанка, словно вот-вот случится несчастье.

Она распахнула дверь и пропустила вперед Лаурану. Все двери и в самом деле были открыты, из одной вышел пожилой сгорбленный человек с ярким пледом на плечах.

– Вы ищете моего брата?

– Да, я его старый друг еще по университету. Он не раз приглашал меня посмотреть раскопки, новый музей. И вот сегодня…

– Пожалуйста, проходите. Он скоро вернется.

Старик повернулся, пропуская Лаурану. И в ту же секунду служанка сделала Лауране знак: она поднесла правую руку ко лбу. Этот недвусмысленный намек остановил Лаурану. Но старик, не оборачиваясь, сказал:

– Кончетта предупреждает вас, что у меня не все дома?

Лаурану поразила, но одновременно приободрила эта откровенность старика, и он смело последовал за ним.

Старик провел его через анфиладу комнат в кабинет, заваленный и заставленный книгами, статуэтками, старинными вазами, сел за письменный стол и кивком головы предложил гостю сесть напротив. Отодвинув стопку книг, он сказал:

– Кончетта считает меня безумным, и, по правде говоря, не одна она.

Лаурана неодобрительно покачал головой.

– Вся беда в том, что я действительно безумен… Но только отчасти. Не знаю, говорил ли вам брат обо мне. Ну, хотя бы о том, что, когда он учился, я, по его словам, весьма ограничивал его в деньгах. Меня зовут Бенито, я старший брат… Это имя мне дали отнюдь не в честь того синьора, о котором вы сразу же подумали. Кстати, мы были с ним почти одногодки. Именно после объединения страны в моей семье особенно окрепли республиканские и революционные настроения. Меня назвали Бенито потому, что мой дядя, умерший в год моего рождения, сам родился в тот год, когда Бенито Хуарес расстрелял Максимильяна. А то, что еще одного императора расстреляли, явилось для моего деда огромной радостью. Однако это не помешало ему давать нам имена в строгом соответствии с бонапартистскими традициями, которые по-прежнему соблюдались в нашей семье. После революции 1820 года в нашем семействе не было ни одного, кто при рождении избежал бы второго имени Наполеон, если это был мальчик, или Летиция – если это была девочка. Моего брата зовут Джироламо Наполеон, мою сестру – Летиция, а меня – Бенито Хуарес Джузеппе Наполеон. Впрочем, не исключено, что Джузеппе, в представлении моих родителей, это, так сказать, нечто среднее между Бонапартом и Мадзини…

Когда выпадает такая возможность, очень неплохо поймать двух зайцев сразу. Во времена фашизма мое имя производило впечатление. Синьора, который, как тогда выражались, вершил судьбами великой родины, тоже звали Бенито, и он был моим однолеткой. Люди так привыкли к мифам, что многие думали, будто, едва у меня прорезался зуб, я уже совершил поход на Рим. Вы фашист?

– Что вы, что вы?!

– Не обижайтесь, мы все немного фашисты.

– Вы так думаете? – спросил Лаурана с любопытством и одновременно с раздражением.

– Конечно… Сейчас я вам приведу один пример, который, кстати, позволит вам понять, какое жестокое разочарование я испытал совсем недавно… Пеппино Тестакуадра, мой старый друг, один из тех, кто с двадцать седьмого и по сороковой провел в тюрьме и ссылке свои лучшие годы, стал фашистом… Хотя любому, кто тогда бросил бы ему такое обвинение, он бы кости переломал или рассмеялся в лицо… Но, увы, это так.

– Фашист?! По-вашему, Тестакуадра фашист?

– Вы его знаете?

– Я слышал его выступления, читал его статьи…

– И вы, понятно, считаете, что прошлое его, статьи и речи говорят об обратном и только безумец или подлец может называть его фашистом… Ну что ж, насчет безумия еще можно согласиться, если только считать безумием стремление к абсолютной истине, но подлостью здесь и не пахнет. Он мой друг, мой старый друг. Но что поделаешь – он фашист. Тот, кто, заполучив маленькое и пусть даже беспокойное, но теплое местечко, сразу начинает отделять интересы государства от интересов граждан, различать права своих и чужих избирателей, путать соглашательство с правосудием, тот… Не кажется ли вам, что у него можно спросить, ради чего, собственно, он мучился в тюрьме и на каторге? И не имеем ли мы права со злорадством подумать, что он не на ту карту поставил, и если бы Муссолини его позвал…

– Именно со злорадством, – подчеркнул Лаурана.

– Мое злорадство говорит лишь о мере моего разочарования. Как друга Тестакуадры и как избирателя.

– Вы голосуете за партию Тестакуадры?

– Нет, не за партию… Собственно, и за партию, но это имеет для меня второстепенное значение… Как, впрочем, и для всех здесь… Кого связывает с политическим деятелем денежное пособие, кого тарелка спагетти, право на ношение оружия, заграничный паспорт. Ну, а других, вроде меня, связывают давняя дружба, уважение к его личным качествам… А вы подумали, какая для меня мука выйти из дома, чтобы проголосовать?

– Вы что, разве совсем не выходите из дома?

– Никогда. Уже много лет… В один прекрасный момент я прикинул и точно подсчитал – если я выйду из дома, чтобы повидаться с честным, умным человеком, то рискую в среднем встретить двенадцать прохвостов и семь болванов, готовых сходу выложить мне свое мнение о человечестве, о правительстве, о местных властях и о Моравиа… Как, по-вашему, игра стоит свеч?

– Нет, безусловно, нет.

– К тому же дома я чувствую себя преотлично, особенно в этой компании. – И он обвел правой рукой все свои бесчисленные книги.

– У вас отличная библиотека.

– Конечно, и тут иной раз наталкиваешься на прохвостов и болванов. Я, понятно, говорю о писателях, а не о персонажах книг. Но я легко от них избавляюсь – возвращаю книгу продавцу или дарю первому идиоту, пришедшему ко мне с визитом.

– Значит, даже уединившись у себя в доме, вы не можете избавиться от идиотов?

– Увы, нет… Но здесь я чувствую себя увереннее, как бы на известном расстоянии от них… Точно в театре, и мне даже становится весело. Признаюсь вам, отсюда все, что происходит в городке, тоже кажется мне представлением. Свадьбы, похороны, ссоры, отъезды, разлуки, встречи… Потому что я все знаю и вижу, и любое событие доходит до меня, словно повторенное и усиленное эхом.

– Я познакомился с одним человеком из Монтальмо, – прервал его Лаурана, – и никак не могу вспомнить его имени и фамилии. Роста он высокого, широкоскулый, темнолицый, носит очки в металлической оправе и, по-видимому, является доверенным лицом депутата Абелло…

– Вы преподаете в лицее?

– Да, я преподаватель, – ответил Лаурана и под пристальным, холодным взглядом собеседника покраснел, словно он солгал.

– Где же вы познакомились с этим синьором из Монтальмо, имя которого вдруг позабыли?

– На лестнице Дворца правосудия, несколько дней назад.

– Он был в обществе двух полицейских?

– Нет, в компании депутата Абелло и одного моего знакомого, адвоката.

– А у меня вы хотите узнать его имя?

– Собственно, мне это не так уж важно.

– Но вы хотите узнать или нет?

– Пожалуй, хочу.

– А зачем?

– Так, из любопытства… Этот человек произвел на меня сильное впечатление.

– Еще бы! – воскликнул дон Бенито и громко засмеялся.

Он хохотал до слез, до спазм в горле. Потом постепенно успокоился, вытер глаза большим красным платком.

«Да, он безумен, – подумал Лаурана. – В самом деле безумен».

– Знаете, над чем я смеюсь? – спросил он у Лаураны. – Над собой, над своими страхами. Признаюсь, я испугался. Меня, который считает себя свободным гражданином в далеко не свободной стране, на миг охватил извечный страх, мне показалось, что я очутился в тисках между преступником и сбиром… Но даже если вы и вправду сбир…

– Вы ошибаетесь. Я уже вам сказал: я преподаватель, коллега вашего брата.

– Как же вас угораздило столкнуться нос к носу с Раганой? – И старик снова разразился хохотом. Затем пояснил: – Мой вопрос продиктован осторожностью, а не страхом… Во всяком случае, я вам уже ответил.

– Значит, его зовут Рагана и он преступник?

– Совершенно точно, один из не зарегистрированных в полиции преступников, весьма уважаемых и неприкосновенных.

– Вы думаете, что он и теперь остается неприкосновенным?

– Не знаю, возможно, когда-нибудь доберутся и до него. Но все дело в том, мой дорогой друг, что в Италии, этой благословенной стране, если начинают бороться с местными, диалектальными мафиями, значит, уже создана мафия общенациональная… Нечто подобное я уже наблюдал сорок лет назад… Правда, общеизвестно, что история в малом и великом вначале бывает трагедией, а повторяясь, становится фарсом, но мне все равно не по себе.

– При чем здесь это? – вспылил Лаурана. – Согласен, сорок лет назад большая мафия фашизма попыталась раздавить малую… Но в наши дни, увольте… Неужели вам кажется, что сегодня все это опять повторяется?

– Не совсем… Однако позвольте рассказать вам в виде притчи известный всем факт. Промышленные магнаты решили соорудить в горах вблизи большого селения плотину. С десяток депутатов на основе заключения экспертов потребовали, чтобы плотину не строили, ибо она может обрушиться на лежащее внизу селение. Правительство все же дает разрешение строить плотину. Позже, когда ее уже соорудили, снова стали раздаваться предостерегающие голоса. Никакого эффекта. До тех пор, пока не случилось несчастья, которое некоторые предвидели. Итог – две тысячи убитых… Две тысячи человек! Все Рагана, процветающие в наших местах, не убивают столько и за десять лет… Я бы мог рассказать вам еще много подобных же притч, впрочем, вы и сами отлично их знаете.

– Ваши доводы неубедительны… И потом, честно говоря, мне кажется, что ваши притчи так и остаются лишь абстрактными умозаключениями. Вы не учитываете страх, ужас…

– А вы думаете, что жители Лонгароне не испытывали страха, глядя на плотину?

– Это разные вещи. Согласен, это была ужасная трагедия.

– И виновники ее останутся безнаказанными. Так же как и наши известнейшие бандиты, во всяком случае, самые типичные.

– Но признайте, что если всех известных и неизвестных нам Рагана удастся наконец потревожить, невзирая на их высоких покровителей, то это будет большой и важный шаг вперед.

– Вы так думаете? В наших-то условиях?

– В каких условиях?

– Полмиллиона эмигрантов, а это почти все работоспособное население, сельское хозяйство в полном запустении, закрыты серные копи, а соляные накануне закрытия, нефтяные богатства, вызывающие у всех лишь ироническую улыбку, областные институты, бросающие деньги на ветер, правительство, которое предоставляет нам вариться в собственном соку. Мы тонем, друг мой, погружаемся на дно…

Пиратский корабль, каким была прежде Сицилия, с великолепным леопардом, выпустившим когти на кормовом флаге, с цветами Гуттузо на щите, Сицилия с ее гарибальдийцами, которых политики называют доблестными мучениками, с ее писателями, преисполненными гражданского долга, с ее Малаволья и Перколла, с ее законниками-рогоносцами, с ее безумцами, с ее утренними и ночными демонами, с ее апельсинами, серой и трупами в трюме, тонет, друг мой, неумолимо тонет… А мы с вами: я, старый безумец, и вы – человек долга, занимаемся каким-то Раганой, стараемся понять, удрал ли он на берег вслед за уважаемым депутатом или остался на корабле среди обреченных. И это когда нам самим вода подступает к горлу.

– Все равно я с вами не согласен, – сказал Лаурана.

– В конечном счете, и я тоже, – заключил дон Бенито.