Выдра нашла меня первой: она зарылась в мелководье на усыпанном камнями дне озера. Она неподвижно стояла на берегу и внимательно смотрела. Один укус – и все было бы кончено, но болотник последовал за ней по следу, навстречу восходящему солнцу. Выдра отпрянула от одного только его запаха. Он подкрался поближе, чтобы посмотреть, кого или что она хотела поймать и почему у нее это не получилось: ее внезапно ослепило утреннее солнце. Затем его окутало облако, а я, вопреки своей проворности, медленно прокладывала серебристый след сквозь валуны. К тому времени я уже устала. Это тяжело для форели – заплывать так далеко вверх по течению.

Думаете, я не хотела, чтобы меня поймали? Не поверите. Я очень этого хотела, уже созрела для спаривания. Подожди я слишком долго – мое серебро потемнело бы. Лето пройдет, приедут удочки, и я наверняка стану лакомым кусочком форели на чьем-нибудь столе. Итак, я выставила напоказ свой прекрасный молодой хвост. Тут махнула, там поманила – и он медленно-медленно вошел в воду. Прикоснулся к хвосту, пощекотал бочок, еще раз прикоснулся и легонько погладил. Его руки словно были созданы для ловли рыбы. Я хотела казаться такой важной, старалась не двигаться, пока он таки не вытащил меня из воды и не взял в руки.

Он был не из тех, кто возвращал пойманную рыбу в воду. Это не про него. Я видела желание в его глазах, видела потребность, которая мертвым грузом вдавливала его в торф. Он был крупным, с густыми и черными, как свежескошенный дерн, волосами; глазами карими, как тень облака, скользящего по залитому солнцем зимнему болоту. Он был голоден, а я была едой, которую он ждал всю свою жизнь. Он понес меня домой. Грубый твидовый пиджак царапал мне чешую, и я ее потихоньку сбрасывала.

Он отнес меня в дом, который построил сам из блоков серого гранита, добытого в старых горах на востоке. И вот соленая вода сменилась пресной, а потом и вовсе землей. Чешуя превратилась в кожу, белую, как простыни, вздымаемые приливной волной на его кровати, а на голове появились волосы, серебристые, как лунный свет, отражающийся от кварца в ручье на вересковой пустоши.

– Женись на мне, – сказала я. И он женился.

Говорили, что это ненадолго, что я выброшенная на берег рыба, а он… Ну, он был суровым, вечно прикованным к камням и торфу. Он был не особо разговорчивым, но, с другой стороны, я и сама-то была немногословна. Мы неплохо ладили. Не могу точно сказать, чем он занимался в горах, но он обеспечивал нас топливом и едой, и мне этого вполне хватало.

По окончании работы по дому я отправлялась на болото. Меня привлекала его влажность и многообразие форм, которые могла принимать вода. Больше всего мне подходили топи, ибо они не могли утянуть меня на дно. Я ныряла прямо в ярко-зеленую траву, содрогалась от радости, увидев черную ледяную воду, окруженную бездонной чашей торфа. Танцевала на зыбком болоте. Там, где никто не мог спокойно ступить, мне было легко, как в пузыре. Но к озеру я почему-то никогда не приближалась. По какой-то причине оно меня печалило.

Мы начали отдаляться в тот день, когда я поняла, что ему была нужна не столько я, сколько мимолетное видение подводного мира, который был светлее и ярче, чем его собственный. Как-то в солнечное воскресенье в середине июня он уговорил меня пойти в его церковь. Тяжесть и грех, проклятия и мучения – вот чему поклонялись в этом холодном каменном доме. Чопорные старые проповедники с библейскими бородами, похожие в своих черных шерстяных костюмах на ворон. Стройте свои дома спиной к берегу, призывали они, ибо море наполнено нерелигиозными вещами. Отвернитесь от Земли, требовали они, ибо ее красота – это грех. И не поднимайте глаз к небу, говорили они, ибо вы недостойны смотреть в лицо Богу. Когда они перестали, брызжа слюной, осуждать плотские грехи, он перестал держать меня за руку.

Тогда я посмеялась над ними, над всеми ними. Увидела цепи, которыми они по собственной воле сковали свои сердца; тюрьмы, в которые они добровольно превратили свои души. Я рассмеялась в лицо их богу и навсегда ушла из этой церкви. Ушла бесповоротно к своему Богу, который говорит голосом волны и живет в доме без всяких дверей. Они со своих мрачных кафедр толкуют о ненависти, а Бог озера поет о любви.

В первый раз я ушла от него в тот день, когда он утром отправился к озеру, а позже принес домой форель. Бросил это темнеющее, вялое, тонкое тельце на кухонный стол. Разделал ее прямо у меня на глазах, и толстый комок икры вывалился из ее брюшка на холодную плитку. Он бросил нож и, сплюнув в огонь, зашагал прочь. Сказал, что будет жареная картошка. Мы съедим ее с картошкой. И чаем запьем.

Я же планировала пожарить другую рыбу. Собрала икру и отнесла ее к озеру, домой, отдав ее в руки сияющего Бога вод. Пролитые мной слезы были солоноватыми, и меня охватила тоска по морю. Я спала на подстилке из мягкой осоки. Утром я нашла дорогу домой и обнаружила, что он оставил костер потухать.

Навсегда я ушла от него, когда он влюбился в женщину, высеченную из того же камня. Огромная, крепко сбитая женщина, именно таких предпочитают проповедники. Я видела, как он таращился на ее большую грудь, как оценивал ширину ее бедер. Она была создана для продолжения рода, он сразу понял, что это у нее от Бога – она родила бы ему сыновей, чего я бы никогда не могла сделать. Она подцепила его на крючок, когда он снова начал лгать, и я наблюдала, как она затягивала его в свои сети. На материке она работала продавщицей сельди, рыбу чистила. На вырученные деньги она приобрела маленький домик, куда каждый вечер впускала его, когда он приходил облизываться к ее окошку. Профессиональная потрошительница, вот кто она такая; я с содроганием заглянула в ее глаза. Он умеет ловить рукой, а у нее есть, что ловить. Он наверняка думал, что они созданы друг для друга. От ее свитера несло кровью и дымом, и я вспомнила, каково это – быть добычей.

Я оставила испачканные торфом простыни и тлеющие угли подле его костра, а также треснутый фундамент его сердца. А еще я оставила ему подсказки, чтобы он смог проследить, куда я отправилась. Но он никогда бы не смог разгадать эти загадки.

В последний раз меня видели на черном берегу, на песке у сияющего озера. Я сорвала с себя одежду и сбросила обувь. Дуновение воздуха, вспышка серебра – и меня и след простыл.

Я снова пришла в себя на дне, на холодных камнях. Вспомнила, кто я такая. Конечно же, рыба бесчувственная. Когда я всплыла на поверхность, пелена спала с моих глаз. Я преодолела спокойные и святые воды и выбралась на берег в черноте болота. Взглянула на небо и увидела надвигающуюся бурю, затем подняла кулаки к этим грозовым тучам, скрывавшим лицо их угрюмого бога. Если они такого Бога хотели, то его и получили. Око за око, брюхо за брюхо. Я взяла нож для разделки рыбы и отправилась в дом торговки сельдью. Когда я переступила его порог, все свечи в доме погасли.

Первым меня нашел кот. Я была на пороге его дома, ничем не прикрытая, с моих волос стекали водоросли. Тогда еще я не была ни рыбой, ни птицей, но кот все равно закричал похожим на скрип голосом. Собаки начали лаять, и вскоре у двери показался он. Я раскрыла ладонь и протянула ему подарок, у которого слегка позеленели жабры. Но я бережно отнеслась к икре, которая росла в ее мягком, полном животе. Разложила ее на лучшем фартуке для чистки рыбы, аккуратно завязав бантом, сплетенным из косы ее длинных рыжих волос.

Он был не из тех, кто плачет (явно не из тех), но могу сказать, что в тот момент он заплакал. Слезы, черные, как болотная кровь, стекали маслянистыми струйками по его заросшей щетиной щеке. Я поднесла холодную руку к его разгоряченному лицу и подмигнула остекленевшим глазом.

– Ничего-ничего, – сказала я, – в море полно рыбы. А эту мы можем съесть с картошечкой. И чаем запьем.