Из Ставрополя Николай Александрович возвращается в Москву и благодарит Хрущева за предоставленную ему возможность вернуться. Булганин просил у Хрущева личной встречи. Тот его принял.

После этой встречи в письме Хрущеву Булганин очень благодарил его: «Вы поступили гуманно и мудро». Эта фраза настораживает. В чем состояли хрущевский гуманизм и мудрость — понять сложно… И это становится понятным, когда через пять месяцев, 12 июня 1960 года, Булганин отправляет ему другое письмо, в котором рассказывает, что вышел из больницы, просит выделить ему на лето дачу, а также прикрепить к какому-нибудь магазину, столовой или базе, чтобы «покупать нужное по состоянию здоровья питание»[229].

Дачу ему Хрущев не выделил, о магазине или продуктовой базе мне неизвестно, судить не берусь. Но вот другое письмо бывшему «другу», от 5 марта 1961 года, иллюстрирует достаточно невеселое положение бывшего премьер-министра страны:

«Жизнь моя очень плохо обустроена. Я не имею квартиры, не имею возможности жить за городом, не имею возможности пользоваться автотранспортом (кроме такси). Я проживаю в маленькой квартире, принадлежащей Янковской Л. И. …Я занимаю в общей квартире Янковской одну маленькую комнату, мне не принадлежащую. Жизнь здесь стала для меня очень тяжелой. Я прошу дать мне двухкомнатную, отдельную квартиру. Далее. Опять подходит лето. Где обосноваться на лето? Не знаю…»[230]

Жильем Булганина обеспечили. Но не сразу. Дали «помучаться». А после снятия «друга» Хрущева с поста первого лица в стране Булганину по ходатайству уже на имя нового лидера, Леонида Ильича Брежнева, дают в 1970 году долгожданную совминовскую дачу. Там он и проживет до конца своих дней.

А до этого Булганин обращался еще и к А. Н. Косыгину с просьбой предоставить ему путевку в Сочи, так как он не лечился в санаториях уже несколько лет. Путевку Косыгин выделил.

Эти житейские мелочи для такой фигуры, как Булганин, все же весьма показательны. Если ты потерял власть, ты потерял всё, или почти всё. Ты пенсионер, проситель, нахлебник у власть имущих.

Тот же Смиртюков, вспоминая о последних годах Булганина, говорил: «Незавидная у него была роль на нашей политической сцене — безропотного исполнителя. Отыграл ее и оказался совсем никому не нужен». Как видим, с неким высокомерием произносит эту фразу когда-то подчиненный Булганину чиновник, который сам умел стоять навытяжку и быть безропотным исполнителем при разных правителях. Этому нисколько не удивляюсь. Вослед другим деятелям летели отзывы похлеще… Таких судеб — тысячи.

Тут есть еще один момент, который нельзя не уточнить. Смиртюков в интервью говорит о жизни Булганина на пенсии: «У него после возвращения (из Ставрополя. — Е. Ш.) жизнь как-то совсем расстроилась. Жена умерла, с детьми он что-то не очень ладил. Собственную дачу кому-то отдал. С квартирой тоже были какие-то проблемы. Но меня он просил только об одном: чтобы ему каждую неделю давали путевку в дом отдыха “Назарьево” имени Куйбышева… Это был дом отдыха для персонала Совмина — секретарей, водителей. Сам я тоже любил туда ездить: природа там красивая, рыбалка хорошая и все просто, без ненужных церемоний. Булганин приезжал туда утром в пятницу, а к вечеру привозили сотрудников аппарата. Булганин встречал автобус и здоровался со всеми. Люди пожимали ему руку, обнимали, перекидывались парой фраз. Такой он завел ритуал. В столовой дома отдыха у него свой столик был. Придешь завтракать — он всегда встанет, подойдет поздороваться, поговорить. Пытался хоть как-то скрасить свое одиночество»[231].

Управделами Совмина явно что-то путает. Никакая жена Булганина не умирала, прежде него. Под конец жизни, судя по публикациям, Николай Александрович сошелся с единственной законной женой Еленой Михайловной, которая пережила его на одиннадцать лет.

Она работала учительницей английского языка в знаменитой школе № 175 в Старопименовском переулке для детей элиты той поры. Воспоминаний о ней почти нет, вернее — есть воспоминания учеников. Вот одно из них — ученицы, у которой Елена Михайловна была классным руководителем:

«Елена Михайловна Булганина была, несомненно, незаурядным человеком. Она преподавала у нас английский язык. Это была женщина… среднего роста, очень легко и изящно двигавшаяся, несмотря на свою полноту. У нее был приятный грудной голос и обаятельная улыбка. Одевалась она с европейской элегантной простотой.

Елена Михайловна свой класс любила и употребляла свое влияние на то, чтобы сделать для нас доступным то, о чем в те годы другие школьники не могли даже мечтать. В конце каждой четверти она водила лучших учениц во МХАТ или в Большой. <…> По окончании учебного года отличившиеся получали в награду книги, которые Елена Михайловна выбирала сама. Книги были весьма ценными, а по тем временам и редкими. Так, в пятом классе я получила собрание сочинений Пушкина в пяти томах, а на выпуске всех нас одарили уникальным однотомным изданием полного Пушкина, приуроченным к 150-летию со дня его рождения.

В более поздние годы экскурсии для школьников стали обычным делом. Но нас еще во время войны водили на “Серп и молот”, на “Красный Октябрь”, на текстильный комбинат и еще куда-то. Для Елены Михайловны это было просто — ведь в Москве не было человека, который бы не знал, кто такой Булганин»[232].

В той же школе училась и Вера, дочь Николая Александровича и Елены Михайловны. Школу она окончила в 1949 году. В 1955 году вышла замуж за сына адмирала Кузнецова Виктора. Устраивали две свадьбы: для молодежи и для членов Политбюро… Молодожены сразу получили трехкомнатную квартиру.

Вера Николаевна окончила 1-й Медицинский институт, затем аспирантуру. Долгие годы работала в клинике известного хирурга Б. В. Петровского, который лечил и оперировал ее отца.

Кратко добавлю сюда сведения и о судьбе, право, не очень веселой, Льва Николаевича Булганина. Летчик, подполковник, военный дипломат. Участник Великой Отечественной войны, имел награды. В послевоенные годы Лев Булганин работал в штабе испытательного научно-исследовательского института ВВС. О нем были хорошего мнения — он был знающим, грамотным офицером и хорошим товарищем. Дружил с Василием Сталиным. Все вроде бы ровно. Ан нет… Много пил, попадал в неприятные истории, лечился от алкоголизма.

Из мемуаров Героя Советского Союза С. А. Микояна:

«С Левой Булганиным связано трагическое событие. Через две или три недели после окончания войны он ехал с тремя офицерами нашего полка по Ленинградскому шоссе к центру на спортивной машине “Бьюик” из гаража Министерства обороны, которой он пользовался. Все были в сильном подпитии. Грузовик, находившийся перед ним, стал брать влево, объезжая стоявший у бордюра другой грузовик. Лева решил обогнать ехавший грузовик справа и врезался в стоявшую машину. Погибли Даубе и Мельников, у Кости Крюкова была повреждена челюсть, а Лева не пострадал»[233].

Лев Николаевич Булганин ушел в запас из ВВС СССР в ноябре 1967 года, прослужив 25 лет. Умер Лев Николаевич в один год с отцом — в 1975-м. Похоронен на Новодевичьем кладбище.

Есть еще один человек, без которого рассказ о жизни и деятельности Булганина был бы неполным. Это его гражданская жена Лидия Ивановна Янковская (1916–1998). Ветеран войны, старший лейтенант медицинской службы, награждена медалями, в том числе медалью «За боевые заслуги».

Лидия Ивановна оставила воспоминания о своей жизни и годах, проведенных с Булганиным.

«Я сибирячка. Мы жили в глубинке, в деревне. Семья у нас была такая: папа — коммунист, а мама — баптистка, как и вся ее родня.

…Началась война, и в первые почти что дни и его (Н. А. Булганина. — Е. Ш.), и меня призвали в армию. Меня послали на Запад, а его — на Восток. А у нас был уже двухлетний сын, и мы оставили его у свекрови.

О Боге я ничего не вспоминала, а вот на войне — вспомнила. Но о каком Боге? О Божьей Матери. Я была во время первого наступления от Москвы под Крюковом в 31-й армии. Мы дошли почти что до Калинина, до Волги. Там остановились, потом был бросок, и некоторое время мы стояли в селе богомазов. У них очень большие дома, все увешано иконами, медальонами, красиво сделано. Хозяйка квартиры, где мы стояли, благословила нашего врача, начальницу санчасти и меня, повесила мне на шею медальон с Серафимом Саровским и говорит: “Это ваш воинский защитник”. <…>

В конце 1944 года мы встретились с Николаем Александровичем Булганиным. Мы не были с ним зарегистрированы, хоть прожили вместе до 1962 года. Он взял меня из армии к себе, и я работала у него. Мы встретили победу в Варшаве. Я работала в секретариате у Николая Александровича. <…>

Когда жила с Николаем Александровичем, мы на приемы всякие, в театры ездили, почти каждый день нам присылали билеты и надо было куда-нибудь идти. Я все эти билеты теперь отбросила, все наряды свои — отбросила, и только одно: ждала, когда Николай Александрович куда-нибудь уедет, и тогда я переодевалась и ехала в церковь на Малом Вузовском. Мы жили в особняке на Воробьевых горах, и у меня своя машина была, на ней я ездила, и шофер меня не предавал.

К приезду Николая Александровича я была уже дома. Я ему ничего не говорила, но у него было 5 сестер, жили они недалеко от Малого Вузовского, они докопались, что я бегаю, как они говорили, “в молельню к баптистам”. Откуда-то и он узнал, стал спрашивать: “Ты куда ходишь?” Когда я ему говорила, что хожу в православную церковь, он говорил: “Ну ты только осторожно ходи”. И я ходила. А когда узнал, что я сюда хожу, все тут же взбунтовались.

…Потом в 1958 году Хрущев снял с работы Николая Александровича, Маленкова, Молотова, — “антипартийную группировку”. Его выслали в Ставрополь, и я, конечно, поехала с ним.

Потом в 1959-м мы вернулись в Москву, от всех переживаний оба заболели, и он попросился на пенсию. Когда шел к Хрущеву на прием, просил за него молиться. Он ушел, а мы встали на колени, молились, чтобы Господь расположил сердце Хрущева назначить пенсию Николаю Александровичу и разрешить ему жить в Москве, а то Хрущев даже этого не разрешал.

Вернулся он такой радостный, ему и пенсию назначили, и в Москве оставили. Тогда он прописался у меня на квартире, где я сейчас живу, на Ленинградском проспекте.

Мы всегда жили в казенных особняках, своего дома у нас не было, а эту квартиру я получила, когда работала у него в секретариате, и привезла в Москву маму. Он говорил: “Пусть будет на всякий случай, неизвестно, что будет в жизни”. И так получилось, что ему пришлось жить в этой квартире.

…Ездили в Тарусу на дачу. Машину Хрущев тоже не давал.

После одного приезда из Тарусы у Николая Александровича был инсульт, он заболел, лежал в Кунцевской больнице, и когда вылечился, сказал мне: “Давай оформлять брак, потому что ты не работаешь, стаж у тебя не выработан, со мною мало ли что случится, останешься без средств к существованию. Но одно условие: я не могу дать фамилию баптистке”.

…Уже все документы подготовили, друзья-адвокаты готовы были прийти домой и нас зарегистрировать, но я сказала: “Нет! Церковь я не оставлю!” Ко мне приехала мама. Она очень боялась, что я откажусь от веры. Я сказала: “Мама, не волнуйтесь, я не откажусь!” — “Но как же ты будешь? Он уйдет и всё…”

И вот Николай Александрович мне говорит: “Брось свою церковь и брось своего Христа! Выбирай. Подумай хорошенько”. Я ему сказала: “Я не оставлю Христа, а если тебе не нравится жить и видеть, как я хожу в церковь, проси себе квартиру у Хрущева”.

Он ходил, просил, но Хрущев издевался над ним, не давал. Потом я сама написала письмо Хрущеву, что жизнь у нас разладилась. Они с Булганиным очень долго дружили, 23 года дружили семьями, их матери дружили и мы тоже. И я ему написала, что жить невозможно, я прошу, Никита Сергеевич, дайте ему квартиру, чтобы мы не терзали друг друга. У Хрущева сестра родная тоже была баптисткой и тоже ходила на Малый Вузовский переулок, он издевался всегда над ней. И вот он дал квартиру Николаю Александровичу, и так мы и разъехались в 1962 году.

…Как-то он мне позвонил и говорит: “Ты мне книгу привези”. Я говорю: “Какую?” — “Ту черную книгу!” Я ему привезла Библию, говорю: “Для чего тебе?” Он говорит: “Я буду читать”. Позвонила ему через какое-то время и говорю: “А ты мне эту Книгу вернешь?” Он говорит: “Верну”. Позвонила потом еще раз, он говорит: “Я изучаю”.

…После того как мы расстались, я действительно осталась без средств к существованию. У меня не выработан был стаж, только 20 лет. Мама говорит: “Молись! Господь все устроит, ты не волнуйся, только молись!” Потом мне посоветовала одна сестра, моя хорошая подруга: “Напиши письмо Брежневу!” Он меня тоже знал хорошо. Я написала, и Брежнев мне назначил персональную пенсию республиканского значения.

Николай Александрович получил квартиру, жил один, какая-то старушка обслуживала его. Две сестры, которые у нас в доме жили, мне говорили: “Ну что вы! Сойдитесь, ведь уже старики стали”. Я отвечала, что мы уже разошлись. Раз мне свободы верить нет, мы вместе не можем жить.

…В 1974 году у него внезапно случился инсульт с отеком легких. Мне его сестра, с которой я дружила, позвонила и сказала, что Коля в больнице умирает. Он страшно боялся умирать, все спрашивал: “Я умираю или нет? Скажите, я умираю или нет?” Так он и умер. Спасен ли он или нет — не знаю.

Сам он из семьи староверов. Отец у него был очень глубоко верующий человек, горьковский старовер. А мать у них была очень большая атеистка. И когда Николай Александрович попросил сестру, Клавдию, дать ему семейную отцовскую Библию, она сказала, что мама перед своей смертью завещала, чтобы эту Книгу никогда не открывали, что “эта Книга страшная”. Так никто из его сестер Христа не принял»[234].

В 1964 году Хрущев из каких-то примиренческих целей пригласил на празднование Нового года в Кремлевский дворец съездов Булганина. В банкетном зале, где собралось более двух тысяч приглашенных, появление «заговорщика» Булганина всех удивило. Но Хрущев еще и навязал Булганину свое общество. Они разговаривали, будто ничего между ними не произошло. Даже с банкета ушли вместе…

Рада Аджубей, дочь Хрущева, в одном из интервью высказалась:

«Кстати, отец с Булганиным в последний момент, перед самой отставкой папы, сошлись. Это был 64-й год. Он пригласил его в Кремль на какой-то большой прием. И они помирились. Он простил ему прошлое…»

Милостивый жест от Никиты Сергеевича… Однако думаю и даже надеюсь, что Булганин не простил ему. Не простил так же, как большинство советских людей, которых Хрущев дурачил своей болтовней о коммунизме и безумными инициативами.

Москвичи иногда видели Николая Александровича в общественных местах. Он жил в доме на Новодевичьем проезде, и горожане его встречали около метро «Сокол». Судоплатов встретил Булганина однажды в центре Москвы в очереди за арбузами…

Булганин даже вступал в частные разговоры с рабочими. В воспоминаниях историка А. В. Рудомино о Барвихе есть и такое:

«В электричке можно было увидеть и бывших первых лиц государства, часто опальных, но продолжавших жить на Успенке. В. М. Молотов обычно скромно сидел в купе, ни на кого не обращая внимания. Иногда от Ильинского в усовском поезде ездил Н. А. Булганин, второй человек уже в хрущевской иерархии. К нему подсаживались рабочие с филевских заводов и вели бесконечные разговоры о светлом коммунистическом будущем»[235].

Из записок Ф. Чуева:

«Гуляем по Жуковке. Молотов постукивает палочкой.

— Поселок “бывших”. Булганин, мы встретились ранней весной, он еще в полном здравии был, говорит: “Остров сокровищ”. Тут Шахурин, Мжаванадзе, Булганин… А теперь Шелепин.

Заговорили о коммунизме. Анекдот: коммунизм, назначенный на 1980 год, переносится. Вместо него в Москве состоятся Олимпийские игры»[236].

Булганин действительно называл Жуковку, где были совминовские дачи, дачи деятелей культуры, науки, военных — «островом сокровищ». Почти за каждым именем здешних обитателей что-то стояло: достижения, провалы, скандалы, расправы, победы, громкие назначения и убийственные отставки — всё то, что по праву относилось и к судьбе Николая Александровича Булганина.

Три должности, кроме прочих, — высшие: председатель Моссовета, министр обороны, председатель Совета министров СССР говорят сами за себя.

«Недавно похоронили Булганина.

— Вы были на похоронах? — спрашиваю. (Ф. Чуев. — Е. Ш.)

— Был. Во-первых, все было очень закрыто, никого не пускали. Кладбище закрыли на санитарный день. На кладбище я был. Ну, часа полтора. Родственники, знакомые. Сразу из морга привезли. Речей никаких не было.

— Ведь он же был военный, раньше маршал, потом генерал-полковник, обязаны были роту привести, по закону салют должен быть, оркестр — по воинским правилам.

— Партийные правила другие, — говорит Молотов. — Они выше.

08.03.1975».

«Из распоряжения Совета Министров СССР от 24.02.1975 г.

1. Расходы по похоронам отнести на счет государства.

2. Разрешить Управлению делами Совета Министров СССР израсходовать до 4000 рублей на сооружение надгробия на могиле Н. А. Булганина на Новодевичьем кладбище.

Председатель Совета Министров Союза ССР

А. Косыгин»[237].

Вот и всё? Нет. Пожалуй, не всё…