Вероятно, мы слишком привыкли отождествлять женское творчество великого века с сентиментальной пасторалью и классическим романным повествованием. И мадам д'Онуа, и мадам де Вильдье склонны к бурлеску и насмешкам, благодаря которым с триумфом утверждается способность писательниц смешить, проявляющаяся, как только отбрасываются приличия. В первой своей новелле на испанскую тему «Дон Габриэль Понсе де Леон» мадам д'Онуа не побоялась в комической форме изобразить некоторых персонажей и ситуации – такие, как неизбежные неприятности, которые случаются с влюбленной старушкой-дуэньей, перебравшей бульона.

Впоследствии персонажи стали изысканнее, а искусный прием «истории в истории» придал ее стилю оттенок пародии. «Новый мещанин во дворянстве» (1698) продолжает шутливую линию, изображая хвастливого, необразованного, претенциозного и смешного персонажа в духе Дон Кихота – Дандинардьера, стремящегося жениться на дочери дворянина, в то время как разоренный и циничный аристократ мечтает о деньгах и о том, чтобы его великовозрастные дочери на выданье, невежественные дуры, были похожи на смешных жеманниц. Пытаясь исполнить желание отца, девушки вынуждены сочинять сказки. Во вздоре, который несут все персонажи, сквозит намек на странные фантазии. Автор, рассказчик и читатель как будто одинаково безумны, главное – избежать канонов высокого стиля и давления изысканной элиты.

Сказочный мир пародирует мир реальный, все ставя с ног на голову: чудовищные союзы, зверства, жестокосердые родители, приносящие детям несчастье. Сильный и слабый пол меняются ролями: героиня обычно затмевает молчаливого и пассивного героя. Силу и власть символизирует фея – фантастическое существо женского пола. В «Принце Лютене» королевство, населенное исключительно женщинами, защищают амазонки: оно называется Островом Безмятежных Наслаждений, потому что «отсюда изгнана сама мысль о мужчинах».

Бесцеремонное внезапное появление мужчины часто становится источником несчастья, даже если важнейший рычаг повествования – соблазнение. Принцессы оказываются умнее обольстителей, их мужество преодолевает испытания. Многие сказки заканчиваются счастливым браком, а некоторые обходятся без хеппи-энда: сказка мадам де Мюра «Счастливое горе» заканчивается пессимистическим замечанием, сделанным самой рассказчицей: «Каким бы счастливым ни был этот день, я не буду его описывать. Поскольку, что бы ни обещала счастливая любовь, свадьба почти всегда торжество печальное. <..> Любовь и Авторы терпят неудачу в эпиталаме».

Героиня сказки мадам д'Онуа «Зеленая змея», подражая Психее, обнаруживает, что ее невидимый возлюбленный, ничем не похожий на Амура, – чудовище, в то время как принцесса из сказки «Остров тихих наслаждений» предпочитает покой ненадежному счастью, даруемому любовью. Катрин Бернар в сказке «Принц Розье» описывает «сцены супружеской жизни», в которых бывшие любовники становятся такими же неуживчивыми, как мужья, и где розы источают смрад. Наконец, если есть страна блаженства, где феи обладают даром излечивать несчастные страсти, то попасть туда можно только на корабле «Свобода», который пересечет море, опасное из‑за штормов и рифов страстей («Угорь»). Сказки предлагают «антипутешествие в Страну Нужности», как справедливо замечает Надин Жасмен[371], путешествие, в котором сказочницы признаются, что предпочитают покой и забвение тщетной надежде на счастливую любовь. Мадам д'Онуа, возможно, более непосредственно, чем ее коллеги, вовлечена в борьбу против мужского, семейного и сексуального авторитета. Чуть ли не в духе юмора «черного романа» она заявляет о власти женщин игриво, но сквозь зубы:

Ох! Сударь <..>, женщины теперь так же образованны, как и мужчины, они изучают всё и способны на всё: очень жаль, что они не могут занимать руководящие должности; парламент, состоящий из женщин, был бы прекраснейшим в мире, и может ли быть что-либо приятнее смертного приговора, произнесенного прекрасным смеющимся ртом?[372]

С наступлением эпохи Просвещения золотой век женской волшебной сказки подошел к концу. Жанр по-прежнему популярен, но каноны меняются. В сказку открыто входят элементы моральной, социальной, политической и религиозной критики. Теперь инициативу перехватывают мужчины. В их сказках громче звучат сатирические и убийственно-пародийные нотки, в историях появляются даже элементы эротики и непристойности, в то время как необузданная женская фантазия слабеет и писательницы ограничиваются назидательными сюжетами, в которых весьма успешна мадам Лепренс де Бомон. Кое-кто из сочинительниц все еще отважно пытается рассмешить читателей, как, например, многословная мадам де Гомес, но в основном они ограничиваются галантным жанром:

«Давайте отбросим серьезность, – сказала однажды Селимена Урании; давайте шутить, давайте рассказывать истории; отдохнем немного от морали, вернемся к удовольствиям». – «Я согласна, – ответила подруга. – Ваше предложение мне по вкусу. Начинайте: у вас, наверное, уже есть наготове история, если вы так смело говорите?» – «Возможно, – сказала Селимена, смеясь, – но давайте условимся рассказывать развлекательные истории – галантные, нежные и смешные…»[373]

Зародилась «женская» журналистика; дамы стали писать и публиковать легкие фантастические или сатирические истории, а также вести новостные и светские колонки. Просвещать и развлекать – такова заявленная цель «Дамского журнала», выходившего в свет с 1759 по 1778 год, то есть «предлагать скучающим женщинам восхитительные безделушки» и, как иронизировала мадам де Бомер, помещать «Монтескьё и Расина рядом с помпонами и лентами». Смех, шутки, мечтания, побег от реальности – вот основы женского письма и разговора, и в результате письменный стол и туалетный столик сливаются в одно целое.

Мадам Лепренс де Бомон прекрасно сознает неоднозначность таких текстов, которые мужчины задвигают на задний план, и иронично делает вид, что приспосабливается к мизогинным предрассудкам: «Мне не имеет смысла скрывать свой пол: на него вам укажет небрежность стиля, а также слабая композиция моих произведений <..>. Этого достаточно, чтобы определить, что автор – женщина, хуже того – француженка». Мало-помалу пишущие дамы отказываются ограничиваться подобной оглупляющей деятельностью; они хотят реально смотреть на вещи и принимать участие в литературных дебатах своей эпохи. Судьба женщин – это их дело.