Несмотря на кое-какие нюансы, в амплуа служанки возвращается веселье, начавшее было исчезать, и она, сознавая целебные свойства бесхитростного, естественного смеха, защищает его, противопоставляя остроумию просвещенных умов. Субретки в пьесах Мариво так же изящны и элегантны, как их знатные хозяйки, они обаятельны и остроумны до такой степени, что любовники не всегда могут разобраться, кто есть кто; но они никогда не теряют веселой живости, идущей от их крестьянского происхождения. Лизетта у Мариво, молодая и пикантная интриганка, верна и предана хозяйке. Субретка и госпожа очень близки, причем первая ведет себя более жизнерадостно и свободно, чем вторая.

Подобно тому, как Коломбина в пьесах Гольдони превратилась в остроумную и романтичную Кораллину, образ служанки на протяжении столетия менялся. Сюзанна, невеста Фигаро, сохранив многие черты своих предшественниц, усвоила уроки великосветской дамы: Бомарше хотел, чтобы она была веселой, «ловкой, остроумной и смешливой», но без «наглости наших испорченных служанок», уточнял он в свое оправдание. На карту поставлен ее брак с Фигаро, и она умело ведет интригу, добиваясь своей цели; ее роль в пьесе, по крайней мере, не уступает роли Розины.

Хитрая, искрометная, чуть озорная, Сюзанна с простодушным видом соблазняет мужчин, что заставляет ее идти на тысячи уловок. Как показывает исследование Мориса Дескота о великих театральных персонажах от Мольера до Бомарше, реальная трудность этой роли, принесшей успех величайшим актрисам (от мадемуазель Конта до мадемуазель Жорж, от мадемуазель Марс до Берты Черни в 1906 году, вплоть до Беатрис Дюссан, Мишлин Буде, Мадлен Рено и Рози Варт), связана с тем, что Сюзанна практически не покидает сцену от начала до конца спектакля, и с тем, что ей нужно быть веселой и смеяться, не впадая в монотонность. Смех героини не должен быть «как у Зербинетты, почти механическим, <..> но более естественным, который бы защитил от всех угроз, которые только могут возникнуть»[230].

Сюзанна примиряет смех тела со смехом разума, а от аналогичных персонажей ее отличает психологическая глубина. За улыбающейся маской галантных праздников не удается скрыть того, что господствующий класс агонизирует. Служанки олицетворяют здравый смысл; в их лице женщины восстают против мужской несправедливости и смеются над сильными мира сего. Иногда эти шалуньи не прочь поработать сводней.

В XVIII веке служанки начинают копировать светские повадки и сладко смеются одними губами, а не всем телом. Поскольку дамы из буржуазных кругов говорят как маркизы, а служанки кривляются, то взрывной, неуместный смех, вызывающий в памяти ностальгический образ золотого века детства и разрушающий привычный ход вещей, следует искать где-нибудь в другом месте. Функцию трансгрессии, выхода за рамки дозволенного берут на себя другие женские типы, и сатирический дух выражают теперь эмоции городских низов. Потому что, как утверждает один философ, только народ умеет смеяться.

Символом карнавала становятся рыночные торговки рыбой и фруктами, штопальщицы, перекупщицы, прачки, шелушильщицы, говорящие от лица добродушного простонародья, не стыдящегося черной работы и своими праздниками, протестами и грубоватыми шутками противостоящего официальной культуре.

Простонародный стиль или миф о простом народе, пришедший на смену бурлеску XVII века, был изобретен образованными людьми: откровенность речи, парижский жаргон становится литературным образом. Даниель Рош изучал и культивировал карнавальное искусство «крика» с его оскорблениями, непристойностями и хохотом. В парижских салонах и даже в маленьком придворном театре королевы в моде простонародные шутки, роли рыночных торговок исполняют графини и маркизы. Дидро с явным удовольствием описывает показанный на художественном салоне 1765 года портрет красивой рыбачки кисти Грёза: «Дородная женщина запрокинула голову, ее светлый чепец в беспорядке, на лице выражение боли, смешанной с удовольствием; этот пароксизм легче испытать, чем верно изобразить». Зрители охотно смеются над распутной прачкой Като, над мадам Треской или над мамзель Дурочкой; их шепелявую и картавую речь имитируют на светских обедах, на которых бывают Ваде[231] и граф де Келюс[232]. Простой народ смеется не меньше, чем образованные люди, – но, вероятно, иначе – над фарсами и бульварными комедиями, показывавшимися во время карнавала и быстро изданными в серии «Голубая библиотека».