Хотя церковь и допускает профанную радость, – согласно Псалму, в музыке и танце мы прославляем Бога, – смех «юродивых» на Западе воспринимается как нечто странное, и в особенности мистический женский смех, которому довлеет древний запрет. Восторженный смех сродни порыву, его невозможно обуздать; представляется, что он таит в себе столько страсти, что смеющаяся таким смехом женщина, достоинство которой – молчание, неизбежно вызывает подозрение[41]. В иконографии и поэзии совершенное счастье теперь выражается через безмятежность неподвижного лица, а гримасы смеющегося рта или судороги изгибающегося в танце тела оставляются дьяволу.

Но многие художники до сих пор лелеют отпечаток блаженного смеха. Лаура Петрарки с нежной улыбкой (dolce riso) открывает двери Рая, а Богоматерь на хранящейся в Эрмитаже картине Леонардо да Винчи «Мадонна Бенуа» нежно смеется, мы видим ее зубы, подобные жемчужинкам, а младенец Иисус на ее коленях играет с четырехлистником, символом гвоздей креста. Работая в мастерской Верроккьо, Леонардо изобразил несколько смеющихся женских головок.

Еще большую смелость демонстрирует Маргарита Наваррская: описанный ею маскарад по случаю праздника Марди гра[42],[43] в «Комедии, сыгранной в Мон-де-Марсане» – одно из последних проявлений безудержного смеха души (1548). Молодая пастушка словами о том, что больше не боится смерти и свободно над ней смеется, приводит в состояние шока трех своих подруг – Мирянку, Скромницу и Ханжу. «В восторге от любви», она отдается беззаботному веселью, не думая о Боге: «Пение и смех – это моя жизнь, / Когда мой друг со мной…» Ее принимают за сумасшедшую или дурочку, и с полным на то основанием: «Я слишком глупа, чтобы учиться, / Я не хочу ни говорить, ни делать / Ничего, кроме того, что меня так забавляет». Она знает только одно – любовь; три ее подруги – исполненная гордости разумная Скромница, глупая Ханжа и Мирянка, любящая только свое тело, – с возмущением уходят с праздника.

Постепенно в духовности классической эпохи побеждает недоверие по отношению к смеху, иными словами – к телу как пленнику удовольствий. Радость отныне должна быть тихой: «Будьте радостны и спокойны», – советует Тереза Авильская сестрам-монахиням, а Иоанна де Шанталь – своим визитанткам. Только глазам позволяется смеяться или плакать и выражать своим блеском вечный источник блаженства. Отныне невидимая глубина эмоций в поэтической литературе может передаваться только взглядом, преображающим лицо.

Сарра, Деметра, царевна Несмеяна, Беатриче: у каждой героини свой особенный смех, взятый из общего культурного поля и не похожий на смех других; последствия у каждого смеха свои, и разнообразный опыт, нередко насыщенный потерянным для нас смыслом, до конца не расшифрован. Общее здесь то, что все женщины так или иначе смеются над беременностью, буквальной или аллегорической, над символической способностью к продолжению рода.

Комизм ситуации всегда связан с сексом, однако сам предмет смеха исчезает. Нет больше смеющейся женщины, свидетеля и предмета смеха – насмешницы, впавшие в транс, не знают, над чем они смеются. Вспомним, что смешное ассоциируется с безумием, а безумие традиционно приписывается женщинам. С давних времен безумие рассматривалось как нечто избыточное. Согласно Эразму Роттердамскому, Стультиция (Глупость)[44], дочь Плутоса и Ювенты, брак которых был устроен служанкой Этурдерией (Легкомыслием), «рождена на тех Счастливых островах, где не сеют, не пашут, а в житницы собирают»[45]. Стультиция – источник жизни, она стимулирует творение и порождает радость на земле.

Благословенный женский смех крепко-накрепко связывает секс, жизнь, рождение, плодородие и материнство. Он сам по себе награда, потому что снимает напряжение, но эта награда не иллюзорна, поскольку, «переворачивая» ситуацию, смех побеждает бесплодие, скорбь, страх и меланхолию. Внутренний смех Сарры над тем, что ей кажется бессмысленным, открывает ее сердце и готовит к обращению и ликованию, потому что обет выполнен. От смеха Деметры земля вновь зазеленеет, а сама она снова увидит свою дочь. Сивилла из Панзу, задрав юбки, демонстрирует место, откуда все приходит и куда все уходит. У царевны Несмеяны будет много детей. Блистательная Беатриче ликует, исполнив роль вдохновительницы.

Женский смех, возможно, является еще одним голосом реализованного материнства. Находясь вне пределов серьезной деятельности, он ничего не знает, ни на кого не клевещет и никого не пародирует; он инстинктивен, он беспорядочен и безумен – эти его черты необходимо подавить, чтобы стать социальным существом. Смех не имеет ничего общего с безмятежностью философа, он ничему не учит, но доставляет удовольствие и продлевает жизнь.