ЛЕДЯНАЯ ПЕЩЕРА «ИМПЕРАТОР»

– Закрой эту чертову дверь!

Биггс вошел в «гипертат», и Уоррен, этот некогда добродушный и доброжелательный Уоррен, казалось, готов был откусить ему голову. Он сидел у передатчика, и ничего доброго в нем не было. Он нервничал, дергался, и у него на лице читалась такая боль, словно его живот был полон гвоздей и с каждым движением они вонзались все глубже.

– Остынь, малыш, остынь, – сказал Биггс, закрывая дверь и снимая варежки. – Я просто выходил, чтобы внести свой вклад в полярные исследования. Убедился, что генератор еще гудит.

– Отлично! Но в будущем, может, не будешь стоять с открытой дверью, чтобы я не отморозил себе задницу?

– Есть, капитан!

Уоррен злобно посмотрел на него, как всегда в последние дни.

– Знаешь что, Биггс? Я не в настроении для этого дерьма. Бимену это не нравится, мне тоже.

Биггс придвинул стул.

– Должно быть, это и называют стрессом, вызванным воздействием среды. Парень в Крайстчерче говорил об этом на тренинге по выживанию. – Он посмотрел туда, где на койке храпел Бимен. – Как Эль Кахуна?

– Он спит.

– Правда?

Биггс взглянул на Бимена, и ему невольно стало почти жаль этого старого засранца. С тех пор как Драйден показал ему, что лежит под брезентом, Бимен перестал быть собой. И винить его в этом было нельзя. Об этих тварях ходили слухи… посмотришь на них и никогда не будешь прежним. Именно поэтому Биггс не пошел в тот день вниз с Уорреном и Бименом, когда у Бимена случился приступ. Нет смысла смотреть на то, из-за чего тебя до конца жизни будет бросать в холодный пот.

Грудь Бимена под одеялом поднималась и опускалась. Лицо осунулось, словно пережитое состарило его.

Не тот парень, каким он был раньше. Только оболочка.

И Уоррен не лучше.

– Какая температура снаружи? – спросил Биггс.

– По-прежнему в районе минус тридцати, ветер немного холодит.

– Проклятые тропики!

Уоррен какое-то время молчал, потом посмотрел на Биггса.

– Почему ты приехал сюда? В Антарктику?

– Ради денег.

– И все?

– А что еще тут может быть?

Перед поступлением в ЮСАП Уоррен видел несколько документальных фильмов об этом месте и был совершенно не готов к жизни на льду. Фильмы были о пингвинах, тюленях и тому подобном, о тающих ледниках и о необходимости защиты среды от загрязнения. Об ученых, которые не только изучают природу, но породнились с ней.

Лично Биггс находил природу жуткой.

А люди, готовые с ней породниться, его тревожили.

– Когда я был на «Мак-Мердо», – сказал Биггс, – я как-то пил с ребятами в клубе «Эребус». Среди них была женщина, художница, которую ННФ пригласил сюда на лето. Она все говорила о том, как тут прекрасно, о том, что, оказавшись здесь, ты можешь общаться с матерью-природой и осознать свою человечность, свою духовность, если поживешь в колонии пингвинов. Выпендрежный эко-фантастический бред. Я так ей и сказал. А она ответила, что я не понимаю. А я сказал, что понимаю слишком хорошо. Что мне неприятно быть ложкой дегтя в ее бочке меда, но Антарктика – не стихотворение, не картина и не церковь. Она темная, холодная и свирепая и пожирает людей горстями. Это дикая природа, а дикая природа отвратительна и жестока. В ней нет ничего прекрасного. Ты не общаешься с ней, а сражаешься. Ты покоряешь ее, или она отнимет твою жизнь.

– И что она ответила на это?

– Что природа меня изменит, что я не вернусь прежним. И она оказалась права. Я не вернусь отсюда прежним, и ты тоже. Мы либо спятим, либо нас вывезут в мешках для трупов.

Биггс знал, что неделю назад Уоррен сказал бы ему, что он циничен, пессимистичен и вообще говнюк… но сейчас он этого не сказал. Потому что понял: Биггс прав. Это место – кладбище; можно при желании притворяться, что это не так, но все равно – гребаное кладбище.

Уоррен потер уставшие глаза.

– Не знаю, что делать.

– С чем?

– С тем, что здесь происходит.

– Ничего нельзя сделать, только перетерпеть, – сказал ему Биггс. – Это как герпес: приходится с ним жить. – Он видел, в каком отчаянии Уоррен, и почти пожалел его. Но только на мгновение. Потом рассердился на его наивность. – Я говорил тебе не ходить вниз. Говорил не смотреть на это чудовище. И если у тебя в голове все смешалось, не вини меня.

Уоррен продолжал тереть глаза.

– Мы должны что-то сделать, Биггс. Мы уже двенадцать часов не получаем сообщений от Драйдена.

– Уже шестнадцать, – ответил Биггс, посмотрев на свои часы.

– Ты ведь не хочешь спуститься и проверить, что там?

– Нет. Но я внесу это в свой список дел сразу после поедания улиток, глотания огня и смены пола.

– Кто-то должен пойти.

– Почему бы тебе не сходить?

Уоррен поджал губы, кровь отхлынула от его лица.

– Не могу… Я просто не могу снова спуститься туда.

– Это разумно.

– Боже, Биггс. Мы должны сообщить в «Мак-Опс».

– Так позвони туда.

– И что им сказать? У нас наверху все в порядке, но мы не знаем, что внизу? Думаешь, они не захотят, чтобы мы спустились? Проверили, живы ли эти ребята там?

Биггс не знал, и ему было плевать. Он знал одно: он ни за что не спустится в эту могилу.

– Думаешь, они внизу мертвы?

– Не знаю. Я все время их вызываю.

– Может, просто отошли от радио. Знаешь, каковы эти умники.

Но это не выдерживало критики, и Биггс это знал. В «Императоре» нужно записываться, когда выходишь из «гипертата» или «полярного убежища», и обязательно брать с собой аварийное радио. Такова процедура. Радио помещается в кармане. Нет причин не захватить его.

Биггс открыл рот, наверно, чтобы сказать что-то умное… и тут же закрыл. У него возникло такое же ощущение в животе, как в тот раз, когда Драйден позвонил из «полярного убежища» и попросил отправить сообщение на «Мак-Мердо», что они что-то нашли.

Оно снова возникло. Точно такое.

Растущее опасение, ползучий ужас. Что-то поднималось из живота, отчего по коже бежали мурашки, покалывало скальп. Жуткое. Электрическое. Словно только что изменилась полярность окружающего воздуха, и Биггс менялся вместе с ней.

Свет замерцал.

Потом снова.

Ничего необычного. Кратковременный скачок напряжения. Иногда такое происходит.

Снова замерцал.

И не просто замерцал, а начал мигать. Включаться и выключаться.

– Какого дьявола? – сказал Уоррен сухим голосом, словно во рту не было слюны.

Послышался гул.

Казалось, он исходит изо льда под ними. Раздался электрический треск, неприятно резкий, неприятно близкий. Затем металлический скрежет, пронзительный писк. По «гипертату» прокатилась вибрация в ритме биения сердца.

Громче.

Еще громче.

Весь «гипертат» дрожал.

Свет бешено мигал.

Уоррен закричал, Биггс вцепился в стул, которому передалось дрожание пола, по радио визжали помехи. Свет продолжал безумно мигать, и Биггсу показалось, что вокруг него мелькают искаженные нечеловеческие фигуры. Потом снаружи донеслась дикая какофония резких писков, таких громких, что пришлось зажать уши. А потом…

Ничего.

Бимен сел на кровати, он, как рыба, открывал и закрывал рот.

Уоррен выглядел страшно белым, что было непросто с учетом его африканского происхождения.

Биггс был не в лучшей форме. «Словно кто-то щелкнул выключателем, – подумал он. – Включил и выключил». У него похолодела кожа. По-прежнему все тело было в мурашках.

– Что это было? – спросил наконец Уоррен.

Биггс не ответил. Он смотрел в окно, ожидая увидеть, как что-то смотрит на них. Что-то с лицом насекомого.

– Пещера, – сказал Бимен, и голос его прозвучал жутко, тоскливо. – Внизу, в пещере. Эта тварь… сейчас она живая. Она проснулась и знает, где мы.