Они шли, сгибаясь под яростными порывами ветра, который швырял в них снег; на небе пылали зеленые и желтые вспышки северного сияния.

– Андреа! – звал доктор Боб. – Андреа!

Борден повторял за ним.

Они продвигались по дороге, черные флаги трепетали с обеих сторон.

«Отличная ночь для гребаной прогулки, Андреа», – подумал доктор Боб, потом укорил себя за такую мелкую, эгоистичную мысль. Она молода, неопытна, наивна и, вероятно, очень впечатлительна. И вместе со слишком бурным воображением это могло привести к такому кризису.

Ей не следовало быть здесь.

Несмотря на все психологические тесты и профилирование, половина тех, кто сейчас на льду, не должна была здесь находиться. Это доктор Боб очень хорошо знал.

Однажды на станции «Палмер» геохимик по имени Кузинс стал одержим мыслью о приходе инопланетян. Он бредил и с пеной у рта повторял: «Они здесь! Они уже здесь!» Кроме него, никто не ощущал их присутствия. Кузинс утверждал, что они у него в голове и требуют, чтобы он избавился от остальных членов команды. Проходила зима, и он, казалось, не мог говорить ни о чем, кроме предстоящего первого контакта. Проявлял острую паранойю и одержимость. Стал по-настоящему опасен. Пришлось держать его на успокоительных и запереть до прихода весны, когда его можно будет эвакуировать.

С приходом весны Кузинсу стало не лучше, а хуже.

Его привязали к носилкам и увезли на летное поле. Доктор Боб был одним из тех, кто грузил его на С-130. Он никогда не забудет последние слова Кузинса: «Можете притворяться сколько хотите, Боб, но они здесь, и они всегда были здесь. Можете смеяться, но вы не будете смеяться, когда они придут за вами. А они придут, боже, да, они придут».

Дело в том, что доктор Боб не смеялся.

Трудно смеяться над тем, что тебя до смерти пугает.

– Куда? – спросил Борден.

Вокруг жилища был лабиринт отмеченных флагами дорог. Они вели к буровой установке и к автоматической метеостанции, где сама Андреа изучала пласты льда.

– Она, вероятно, на ледоразделе, – сказал доктор Боб. Из-за ветра ему иногда приходилось кричать, чтобы его услышали. – Там она обычно работала.

Борден осмотрелся, глядя на полярную пустыню и освещая ее своим фонарем на шлеме.

– Хорошо.

Доктор Боб пошел первым, держась за направляющий трос и идя к ледоразделу, где Андреа брала криосферные пробы. Ледоразделом называлась граница между противоположными слоями льда, как течения в озере.

Погода ухудшалась, и оба понимали: если они ее вскоре не найдут, то не найдут никогда.

Доктор Боб продолжал звать Андреа, замерзая, несмотря на свой КЧХП. Холод всегда плох сам по себе, но, когда к нему присоединяется ветер, становится непереносимым.

Время от времени доктор Боб останавливался, поворачивая голову и освещая местность вокруг.

Ничего.

Плоское цельное пространство плато было однообразно и неизменно. Хлопья снега плясали в луче света.

– Андреа! – снова позвал доктор Боб.

Ветер застонал, и голос доктора Боба потонул в нем. Даже будь Андреа в двадцати футах, она, вероятно, не услышала бы его.

Ледораздел был прямо впереди.

Доктор Боб остановился и показал своим ледорубом.

Они шли минут пять, склонив головы, прежде чем снова остановились.

– Что? – спросил Борден.

Доктор Боб осветил снег. В этой сплошной белизне любой цвет резко выделялся, особенно ярко-алый.

– Кровь? – спросил Борден.

Доктор Боб кивнул, отвернув лицо от ветра.

– Много крови… кровавый след.

– Но нам придется оставить дорогу, чтобы идти по нему.

– У нас нет выбора.

Но Бордена это не убедило. Он осмотрелся, зовя Андреа снова и снова. Потом обернулся, как он предполагал, в сторону жилища. Оно затерялось в буре. Время от времени снег рассеивался, и они видели огни. В ясную ночь их было видно за мили.

– Не знаю, – сказал Борден. – Мне это не нравится.

– Все будет в порядке. Я делал такое и раньше, – сказал ему доктор Боб.

Он размотал веревку, обвязал себя за талию, а конец связал с веревкой Бордена. Это давало ему около ста футов, и он считал, что этого хватит. Конец веревки Бордена был привязан к флагу на дороге на случай, если она упадет или ее отнесет ветром.

– Просто выдавай мне веревку, – сказал доктор Боб. – И продолжай вызывать по радио. Сообщай им, что мы делаем.

Он нырнул под направляющий трос и пошел в темноту.

– Осторожней! – крикнул ему вслед Борден.

Доктор Боб и сам собирался быть осторожным.

Светя фонарем на шлеме, он пошел по кровавому следу; его желудок болезненно сжимался, когда он видел все больше крови… иногда несколько капель или пятен, но порой – целые замерзшие лужи. Крови было много, и доктор Боб понимал, что на таком ветру, на таком холоде Андреа не выживет.

Но как это произошло?

Она перерезала себе вены?

Казалось, других вариантов нет. Ничто не могло ее так ранить, даже большой кусок льда. Все вокруг было плоское и ровное.

Он предположил, что снег, который сейчас валит, старый, должно быть сметенный откуда-то с гор и пронесенный по плато. При том количестве снега, которое приносит ветер, след заметет за полчаса, может, быстрей.

Время было на исходе.

Он остановился.

А это что такое?

Что-то лежало в десяти футах от него, полуприкрытое сугробом. Доктор Боб прошел туда. Смахнул снег и увидел что-то похожее на алюминиевый корпус… или гроб. Примерно восьми футов в длину, с крышкой. Он ухватился за край и открыл крышку. Внутри ничего не было. Немного какой-то замерзшей слизи или клейкой массы. Ничего больше.

Доктор Боб ничего не мог понять.

Забытый контейнер, оставшийся с тех времен, когда готовили станцию? Может быть. Но эти ребята очень придирчивы и никогда не оставляют мусор или отходы. Правила ЮСАП в этом отношении очень строгие.

Но что еще это может быть?

Определенно не гроб. Не здесь.

Оставь это. Ты здесь не для того, чтобы играть в детектива.

Он пошел быстрей, чувствуя, как натягивается веревка. Подошел к целому полю крови. Она была повсюду. Ледяные лужи. Замерзшие ручьи и озерца, а потом…

О боже.

Андреа.

Она была зарезана, выпотрошена, вскрыта от промежности до груди, ее кишки прилипли ко льду, как замерзшие змеи. Одна рука была оторвана, другая сломана и вывернута. Левая нога ниже колена отсутствовала. Торчала только кость.

Доктор Боб споткнулся о залитый кровью «кроличий сапожок».

В сапоге еще была ее нога.

С трудом превозмогая тошноту, он нагнулся, осветил фонариком лицо Андреа. Под меховым отворотом парки оно словно было рассечено пополам топором.

Хватит.

Он отошел, испытывая безумный ужас от того, что могло произойти с ней, и думая, не ждет ли и его подобная судьба.

Доктор Боб шел вдоль веревки и пытался найти хоть какое-то объяснение, но не находил. На Полярном плато нет опасных животных. Боже, здесь вообще нет животных. Оставался только один вариант: Андреа убили.

Но кто?

И почему?

Ветер со снегом создавал перед ним сплошную стену. Луч от шлема пробивался не более чем на шесть-семь футов, а затем отражался от сплошной стены летящего снега. Доктор Боб продолжал видеть движущиеся на краю света тени.

Воображение.

Это должно быть игрой воображения.

Однако по коже ползли мурашки. Холод. Очевидно, у него переохлаждение. Он думал о ледорубе у себя на поясе. Но приходилось обеими руками держаться за веревку.

Он резко остановился.

А это что такое?

Ветер. Здесь, на плато, он способен производить странные звуки, вой и крики. Или голоса, зовущие и шепчущие, особенно в разгар бури.

Но доктор Боб слышал что-то похожее на смех.

Холодный, истерический женский смех.

Он посветил в разные стороны, сердце болезненно сжималось в груди. Фигура. Тень. Движется на краю поля зрения, кружит, приближается.

– Кто здесь? – крикнул он. – Кто, черт побери, здесь?

Из бури донесся громкий смех, ледяной, неземной.

Доктор Боб побежал… вернее, попытался побежать… спотыкался в своих «кроличьих сапогах», светил вдоль веревки, снова и снова чувствуя, как Борден ее тянет.

Боже, он не может быть так далеко!

Что-то ударило его и швырнуло лицом на лед.

В свете фонаря со своего шлема доктор Боб очень хорошо увидел, что вышло из бури и обрушилось на него.

Он успел крикнуть только раз.