С шипами на подошвах они могли только бежать трусцой. И было очень опасно продвигаться среди этой разбитой каменной кладки, среди провалов и зияющих пустот, рваных трещин, которые могли поглотить их живьем. Безумная гонка, и все знали, что это гонка на выживание. Они слышали, как тварь из города вопит пронзительным, почти истерическим голосом, пускаясь вдогонку.

К тому времени как они достигли склона, у них едва оставались силы, чтобы подниматься. У Койла их почти не было. Но, конечно, он был не в такой форме, как Дейтон и его люди. Он двигался слишком медленно, на четвереньках карабкаясь по склону, и тогда Реджа протянул руку и втащил его на вершину.

– Стойте, – сказал Дейтон, отстегивая от оружейного пояса белую фосфорную гранату. – Распределиться и занять позиции… нам не уйти от этой твари. Предпочитаю встретиться с ней здесь, а не в туннеле. Приготовить огнеметы.

Приказ выполнили.

Койл видел, как тварь приближается к ним; ее слабая люминесценция освещала могильные пространства грота. Тварь пробиралась через препятствия: столбы и полированные черные башни, покосившиеся колонны и прямоугольные глыбы. Она убирала препятствия, как пила, режущая высокие деревья, продвигаясь вперед, как огромный зеленый призрак, все время издавая резкие воющие звуки.

– Приготовиться, – сказал Дейтон.

На вопли твари отвечал сверхъестественный пронзительный звук, превратившийся в сплошную стену мелодичного писка, мрачно отдающегося в гроте. Койл знал: это Старцы направляют свое создание.

Он слышал, как оно приближается по склону.

Ближе.

Еще ближе.

Напряжение ожидающих людей превратилось в неразрывную цепь ужаса.

– Боже, – сказал Лонг, когда появилась тварь, освещенная фонарями и движущаяся невероятно быстро.

– Шоггот, – сказал Дейтон.

Это была ползучая мясистая масса серо-зеленой плоти с розовыми и красными извилинами, жидкое скопление тускло светящейся протоплазмы в виде сферической мантии размером с грузовик. На маслянистой поверхности среди гибких щупальцев и скользких пузырей открывались десятки рудиментарных глаз; пузыри расширялись и сдувались, словно дышали.

Масса передвигалась, скользила, извивалась, мерзкая, постоянно движущаяся машина с жабьим телом, с глазами-желе, амебная рвота червивой плоти, сочащаяся целлюлоза и извивающиеся внутренности.

Никакими словами не выразить ее отвратительность и тошнотворное зловоние… вонь прогнившей падали.

Она приближалась.

– Сжечь ее? – спросил Лонг, ожидая приказа.

Дейтон наблюдал.

– Нет. Пока не надо. Только если нападет.

Койл дрожал всем телом. Никогда раньше он не испытывал подобное чувство… одновременно отвращение, испуг и гнев. В этот момент он жил только ради того, чтобы убить тварь.

Он смотрел на нее в свете своего фонаря.

И что гораздо хуже, она смотрела на него.

На мантии этой твари открылся один огромный сочно-желтый глаз и уставился на него щелевидным зрачком. Из глаза выкатилась, как слеза, капля прозрачной жидкости.

«Оно меня знает, каким-то образом оно меня знает, – подумал Койл, когда какая-то ревущая песнь, одновременно злобная и увядающая, пронеслась в его сознании на черных вороньих крыльях. – Оно узнает меня и знает, откуда я пришел. Знает, что оно прародитель, божественное море жизни, хранитель двойной спирали».

Тысячи разрозненных образов мелькали в его голове с такой скоростью, что Койл не мог выделить ни один, не мог понять логику того, что показывает ему шоггот. Его мозг словно рассыпался черным пеплом и пылью, призраки множества эпох заполнили его череп…

Шоггот.

От которого происходит вся земная жизнь и жизнь в миллионах других миров. Но разумен ли шоггот? Койл чувствовал присутствие разума, холодного и далекого, вырождавшегося миллионы и миллионы лет. А вместе с разумом… что-то другое. Раскаяние. Ненависть к себе. Жуткую ненависть к тому, каким он стал, каким сделали его хозяева, Старцы, абсолютное, дикое отвращение ко всей жизни, вышедшей из его биогенетического лона.

Шоггот вышел из теплых мертвых докембрийских морей, пережил архей и протерозой, наблюдал, как палеозой стал мезозоем и, наконец, кайнозоем, был свидетелем вымирания видов и пролета комет, ледниковых периодов и смещения полюсов, возникновения гор и превращения морей в пустыни. Его сородичи ждали, спали в замороженных могилах темных подвалов подземных городов, выжидали, пока люди, произошедшие от обезьяноподобных предков, расселялись повсюду, подобно белым муравьям, самонадеянные, тщеславные, гордящиеся своим господством над природой, своим растущим рудиментарным интеллектом, не знающие, не догадывающиеся в своем крайнем высокомерии, что они сотворены, созданы для выполнения цели, а цель эта – быть пожатыми, стать пшеницей под серпом Старцев, которые до этого создали, модифицировали и пожали много форм жизни.

Это часть цикла, и люди в нем не важней скота или бактерий на слайде микроскопа.

Органическая технология.

Ничего больше. История людей, культура, религия – все это синтетическое, пластиковое, созданное из первоначальных архетипов, заложенных в расу, чтобы создать ожидаемый эффект.

Интеллект был развит, генетика изменена, мозг сконструирован.

И теперь пришло время жатвы.

Шоггот понимал это, знал, что переживет небольшой контролируемый эксперимент на Земле, как на тысячах других планет. Это спираль, и она вечна, а люди – лишь пыль, которую разносит ветер, страница в бесконечной книге дней.

И несмотря на это, глядя на Койла с едва просыпающимся сознанием, шоггот сожалел.

Койл пришел в себя, понимая, что установил какую-то жуткую, невероятную психическую связь с этой тварью и что это продолжалось бы еще долго, потому что у шоггота времени в избытке. Час, день, месяц, год или десять лет – для него это одно и то же.

И разорвал эту связь зов хозяев шоггота.

Пронзительный, резкий, похожий на крик насекомого звук, как охотничий рог, подгоняющий собак; и тварь среагировала. Закрыла глаз и отгородилась от Койла.

Койл сразу заметил кое-что еще: возникновение и рост подобных опухолям пузырей или мясистых узлов совпадали с усилением этого господствующего гудения. И да, милостивый боже, на этих пузырях начали раскрываться маленькие овальные отверстия… подобные ртам. Каждый раз, когда он слышал пронзительные звуки, пузыри расширялись и сморщенные рты раскрывались.

Шоггот издал булькающий звук, по нему пробежала вялая волна. Поднялись щупальца, кроваво-красные, покрытые слизью, со ртами на месте присосок.

И каждый рот издавал негромкое мяуканье, похожее на плач младенца.

Койл прикусил кулак в варежке в ужасе, отвращении и… и жалости.

Старцы пытали свое создание.

И оно не могло сопротивляться.

Шоггот резко вскрикнул – нечто среднее между карканьем и визгом. Невозможно было не понять, что это крик мучительной боли.

Шоггот двинулся.

Он превратился в извивающуюся башню плоти, в эмбриональный ужас выступающих конечностей и лижущих сегментированных языков, дергающихся, подобных хоботу щупальцев, вооруженных шипами и вьющимися нитями, как винтообразные, спиральные личинки. Он не просто поднимался по склону, он скользил по нему. Он шел с сотнями пульсирующих глаз, увлажненных желчью, со множеством раскрытых розовых ртов с острыми зубами, как рыбьи кости или хирургические иглы.

Лонг не стал ждать, он выстрелил из огнемета.

Шоггот выпрямился, его щупальца метались, плоть выпячивалась и пульсировала. Вопль ярости превратился в низкий, булькающий крик боли. Страшным катящимся движением он прошел через стену огня, полный невероятного, неземного гнева, и Лонг послал новую струю пламени в извивающиеся, дергающиеся щупальца.

К этому моменту все уже стреляли.

В гневе, отвращении и истерике. Пальцы отыскивали курки, снова и снова нажимали, стремясь уничтожить эту тварь, ликвидировать что-то невыносимо оскорбительное для человеческого разума.

Пули и дробь били по кричащей массе пламени, пробивали дыры, разбрасывали ошметки плоти, разбрызгивали во все стороны жидкости. Пар и дым поднялись столбом. На лед пролились потоки сукровицы и гноя. А Лонг продолжал посылать струи огня.

Тварь закричала. Громко.

Но не умерла.

Она двинулась вперед, разбрасывая горящие комки плоти, и поднялась так быстро, что никто не успел двинуться или подумать.

И схватила Лонга.

Схватила его голову одним из морщинистых зубастых ртов, выступавших из дряблой шеи. Рот застыл, а жирные губы обхватили голову по плечи. Раздался чавкающий звук, и серая зловонная слизь окутала все тело Лонга сопливой сетью. Лонг бился, а шоггот с тошнотворным хлюпающим звуком превращал его голову в месиво, слизывал плоть до костей черепа… потом послышался сосущий звук, тело Лонга обмякло, и КЧХП обвис. Лонга буквально высосали досуха.

Зверь выплюнул останки – кости в парке и полярном костюме – и запил кровавым вином, от которого на холоде шел пар.

К этому времени все бежали.

Кошмарное отступление в стигийской преисподней. Люди мчались, скользили по ледяному озеру, а зверь преследовал их, непрерывно кричал и выл, его туловище содрогалось, несомненно, в ритме с направляющим писком Старцев.

Но шоггот был ранен.

Реджа повернулся, чтобы попытаться остановить его. Дейтон крикнул, чтобы он продолжал отступать, исполнять приказ, но Реджа только что видел, как погиб его друг, и перестал подчиняться.

– УХОДИТЕ В ТУННЕЛЬ! – крикнул он. – Я СОЖГУ ЭТОГО УБЛЮДКА!

Раненый или нет, шоггот набросился на него, и Реджа выпустил струю пламени, охватившую зверя огнем. Но шоггот, живая горящая масса, схватил его острыми, как кинжалы, зубами и утопил в слизи. И проглотил, сделав частью себя… но потом сам рухнул на лед; продолжая гореть, он вращался все ослабевающими кругами, треща, шипя, испуская клубы маслянистого черного дыма. И зловоние, как от горящих шкур.

И перед смертью шоггот издал последний хриплый крик. Это была предсмертная песнь, пронзительная и режущая.

И самое страшное – из далекого города на этот крик ответили.