До нас доносится тетин голоc, и сразу же она появляется в дверях кухни, лицо у нее красное.

– В моем доме? – Тетя свирепо смотрит на мистера Китса.

Тео вскакивает со стула, опрокинув молоко на тетин «Вечерний вестник».

– Вы впустили собаку, чайку и этого мальчишку-торговца на мою кухню? – Если бы у нее была трость, она бы наверняка стукнула ею об пол.

– Мэм! – так же резко отвечает мистер Китс.

Галли пронзительно вскрикивает и начинает махать на тетю здоровым крылом. Тео пытается вытереть молоко простыней.

– Мое постельное белье? С монограммой? – Кудри тети так туго заколоты под плоской бархатной шляпкой, что со стороны вообще непонятно, есть ли у нее волосы.

Тео подхватывает Галли на руки:

– Простите, простите, простите! Я не хотел ничего такого…

Он бросается на выход, Вильгельм Завоеватель за ним. Длинный плащ Тео цепляется за дверную петлю, и мистер Китс его освобождает. Я выбегаю на улицу, чтобы помочь Тео протащить тележку с рыбой по узкой дорожке мимо каменных львов, не на шутку разъяренных тем, что их опять разбудили.

– Подожди! – кричу я, пытаясь остановить Тео, но он сворачивает с Магнолия-стрит прежде, чем я успеваю его догнать.

– Это было ужасно! – выпаливаю я, вернувшись в дом. Во мне начинает подниматься буря.

– Чепуха. – Тетя помешивает чай. – Этому мальчику здесь не место.

– Неправда! – восклицаю я. – Вы его даже не знаете!

– Некоторые вещи просто невозможно понять, когда тебе одиннадцать.

Я отвечаю, что отлично все понимаю.

Внезапно из-под буфета раздается завывание.

Тетя прожигает взглядом мистера Китса:

– Я же сказала, никаких кошек! Мистер Китс, я сказала, никаких кошек! – Она подходит к ящику-убежищу. – Боже! Мой резной шкаф красного дерева?

Если бы Мунпай позволяла до нее дотрагиваться, я бы схватила ее на руки, перед тем как взбежать по лестнице в спальню – на самом деле не мою спальню – и броситься на кровать, которая так и не стала моей.

Я не спускаюсь к ужину. Мистер Китс приносит мне курицу с клецками и стакан молока. Мне хочется сказать «нет, спасибо», но от тарелки слишком вкусно пахнет.

– Возможно, мне следовало рассказать ей о Мунпай. – Он задумчиво глядит в окно.

– Возможно, ей не следовало быть такой злобной.

– Хм-м, – протягивает он, прежде чем тихо закрыть дверь и спуститься по ступенькам.

Через какое-то время в коридоре слышатся их голоса, но тетя не заходит ко мне, и я чувствую, как лицо у меня вспыхивает.

Я вспоминаю мисс Уизерспун и понедельники, когда мы должны были решать задачи у доски перед всем классом. Она всегда вызывала меня последней. Думаю, из-за того, что не ждала от меня никаких результатов.

Однажды она велела вычислить радиус Земли, но не успела я открыть рот, как услышала:

– Садись, Харрикейн.

Жаловаться я не смела, потому что любой, кто попробовал бы, незамедлительно обнаружил бы себя отдирающим засохшую жевательную резинку из-под парт ржавым скребком для краски.

Но теперь, сама не знаю почему, я больше не хочу копить все в себе. Я снова и снова вспоминаю слова Бронте: иногда трудно говорить прямо, но не говорить еще труднее.

Я прокручиваю в голове все, что знаю о Тео. Он из тех, кто умеет говорить открыто.

Оказывается, мне очень нравится думать о нем.

Прежде у меня никогда не было настоящего друга.

Может, так и начинается дружба?