Каждое утро мистер Китс заваривает большой чайник прекрасного лондонского чая, и в этом деле у него есть свой особый подход.

Сначала он кипятит воду на большой конфорке. Пока мы ждем, он насыпает шесть ложек чая в мой любимый сине-белый заварочный чайник и ставит его на мягкую фланелевую салфетку посередине длинного стола.

Только когда вода достигает состояния, которое мистер Китс называет крутым кипятком, – и ни секундой раньше, – он заливает чайные листья.

Затем поворачивает черную круглую ручку на хромированном кухонном таймере, и нам не дозволяется даже взглянуть в сторону чайника, пока ровно через пять минут не прозвенит звонок. Мне доверяют решать, что мы положим в чашки – мед или сахар. На мой вкус, хватает одной ложки, но тетя считает, что всегда нужно класть три.

– Никогда в жизни не пила такого превосходного чая, – говорит тетя, пока я шумно прихлебываю, чтобы не обжечь язык.

Потом тетя уходит в Клуб матерей, а мы снова пьем чай. Но его чудесный вкус – не самое главное. Самое хорошее в этом – сидеть за кухонным столом с мистером Китсом, смотреть в сад и разговаривать. Мистер Китс задает вопросы, но вовсе не похожие на те сложные вопросы без ответов, которые так любит мисс Уизерспун, вроде: «Почему бы тебе не взять пример с Мэгги Болдуин и не завести побольше друзей?»

Нет, его вопросы ненавязчивые, и, начав отвечать, я могу быстро перескочить на что-то другое, а потом, неожиданно для себя, закончить чем-то еще.

С мистером Китсом – очень легко, и мне нравится так беседовать. Иногда я так разговорюсь, что не могу остановиться, и это, если подумать, здорово.

Даже молчаливому человеку иногда не хочется молчать.

– Ты помнишь что-нибудь о рецепте медового пирога? – спрашивает мистер Китс однажды утром.

Я пожимаю плечами. И вдруг, неожиданно для себя, рассказываю ему все о Бронте; о том, как после школы я взбегала по ступенькам крыльца и ей хватало одного взгляда, чтобы понять, насколько ужасным был день с мисс Уизерспун; о том, как она усаживала меня в кресло-качалку на нашей кухне, и, пока Броди-Медведь пытался запрыгнуть ко мне на колени и кресло скрипело под его весом, Бронте отреза́ла мне толстый кусок медового пирога, и я старалась запихнуть его в рот целиком – все двенадцать слоев, но, конечно, у меня не получалось.

– Кто сказал, что ты должна быть такой же, как все? – однажды ласково спросила меня Бронте. – И кто сказал, что правильно только первой поднимать руку на уроке, болтать без умолку и иметь миллион друзей? Меня учат в университете, что это всего лишь один из вариантов, потому что все люди разные. Ты знала, что мистер Эйнштейн – молчаливый и неразговорчивый человек?

Я подняла глаза.

Сестра улыбнулась:

– Да, такова одна из его особенностей. Он говорит, что это помогает ему думать. И он получил Нобелевскую премию.

Ее слова пришлись мне по душе, и от этого пирог стал еще вкуснее. И я записала в своем «Дневнике вдохновения»:

Бронте станет прекраснейшей учительницей.

– Понятно. – Мистер Китс, выслушав меня, наливает нам еще чая.

Я знаю, что он очень внимателен. От его доброго взгляда становится тепло и спокойно. И потому, разговаривая, я смотрю прямо на него, хотя обычно, когда приходится общаться с такими людьми, как мисс Уизерспун, мои глаза по привычке опущены в пол.

С мистером Китсом все иначе. Словно желая подвести итог, он говорит:

– Бронте считает, что ты – такая, как ты есть, – замечательная. И нет необходимости меняться.

И я улыбаюсь, потому что он все понял правильно.