Начало войны, которой сразу же было присвоено наименование Второй Отечественной, народ воспринял сурово и трезво. По стране прокатились волны патриотических выступлений и шествий.

Дело дошло до того, что глава «Союза русского народа» Пуришкевич, будучи в Одессе, столкнулся с шедшей им навстречу манифестацией представителей еврейского населения, несших свиток Торы и портрет Николая II.

Пуришкевич подошел к ним, перецеловался с ними, поцеловал свиток Торы и произнес речь, в которой заявил, что все, что он прежде говорил и думал о евреях, есть ложь и заблуждение:

Все слова я беру назад. В великий исторический день я убедился, что евреи – такие же верноподданные русскому Государю, как и я. Нет больше евреев и русских, есть один великий нераздельный русский народ.

Однако это было мнение Пуришкевича. Реальную позицию другой стороны озвучил в городе Вильно ехавший в конке рядовой запаса некий Бейнас Мееров Зубальский. Он обвинял русское правительство в войне с Германией и говорил, что желает победы последней над Россией.

Публика остановила конку. По данному факту был составлен протокол, а резолюция командующего армией гласила:

Так как по суду ему существенного наказания не предстоит, то всыпать Зубальскому сто розог, – да основательно, a затем направить в свою часть в передовые линии.

Это решение наверняка добавило ему симпатии к русским властям.

Интересным в связи с этим представляется опубликованное в августе 1914 г. в газете «Одесскiе новости» письмо солдата-еврея, текст которого стоит привести полностью:

Милый дядя! Мы выступаем в поход на австрийскую границу. Я вполне спокоен, ибо иду с сознанием, что после войны евреям будет хорошо. Меня смерть не страшит, и я готов умереть за отечество и за мой народ. Пусть же я буду последней искупительной жертвой на заре новой жизни еврейского народа. Я вижу проблески зари, я чувствую дыхание новой жизни. И это дает мне бодрость и смелость смотреть смерти прямо в глаза. Гриша.

По прошествии лет и нескольких революций в России текст этого письма, напечатанного газетой в начале войны как показатель дум и настроения еврейского населения империи, выглядит в наше время довольно двусмысленным.

Начало войны даже примирило между собой вчерашних политических противников. Пуришкевич и Марков жали руки с Милюковым и заверяли друг друга, что у них один общий враг – бюрократия.

В опубликованном царском манифесте по случаю начала войны, в частности, говорилось:

Следуя историческим своим заветам, Россия, единая по вере и крови с славянскими народами, никогда не взирала на их судьбу безучастно. С полным единодушием и особою силою пробудились братские чувства русского народа к славянам в последние дни, когда Австро-Венгрия предъявила Сербии заведомо неприемлемое для державного государства требования.

Презрев уступчивый и миролюбивый ответ Сербского правительства, отвергнув доброжелательное посредничество России, Австрия поспешно перешла в вооруженное нападение, открыв бомбардировку беззащитного Белграда.

Вынужденные, в силу создавшихся условий принять необходимые меры предосторожности, МЫ повелели привести армию и флот на военное положение, но, дорожа кровью и достоянием НАШИХ подданных, прилагали все усилия к мирному исходу начавшихся переговоров.

Среди дружественных сношений, союзная Австрии Германия, вопреки НАШИМ надеждам на вековое доброе соседство и, не внемля заверению НАШЕМУ, что принятые меры не имеют враждебный ей целей, стала домогаться немедленной их отмены и, встретив отказ в этом, внезапно объявила России войну.

Ныне предстоит уже не заступаться не только за несправедливо обиженную родственную НАМ страну, но оградить честь, достоинство, целость России и положение ее среди Великих Держав. МЫ непоколебимо верим, что на защиту Русской Земли дружно и самоотверженно встанут все верные НАШИ подданные.

В грозный час испытания да будут забыты внутренние распри. Да укрепится еще теснее единение ЦАРЯ с ЕГО народом, и да отразит Россия, поднявшаяся, как один человек, дерзкий натиск врага.

Была объявлена мобилизация.