Агамемнон не пришел ко мне ни в первую брачную ночь, ни в последующие. Я лежала, погребенная под своим горем, лишенная свободы во тьме могильных стен. Мои мертвые собрались возле меня. Я чувствовала их прикосновения, слышала их дыхание, шепот, лепет и плач. Они не могли понять своего странного непогребенного существования. Они не понимали, что мертвы.

Гармония омывала меня в кровати. Она заставляла меня глотать вино и говорила о женском долге и испытаниях. Я лежала молча и неподвижно, будто меня вырезал скульптор. Сколько так минуло времени, я не могла сказать. В какой-то момент мне показалось, что Гармония попыталась меня о чем-то предупредить. Агамемнон? Да, Агамемнон – он терял терпение. Он надеялся. Он не мог откладывать посещение своей жены вечно. Его жены.

Я ужасно боялась, что он войдет и увидит меня обнаженной, и поэтому стала позволять Гармонии одевать себя. Каждое утро я возвращалась в кровать полностью одетая, завернувшись не в простыни, а в воспоминания о Танталовых объятиях и молочном запахе Ифита.

Когда тело начинало болеть, я перебиралась из кровати на стул. Гармония уговаривала меня выпить вина с медом, чтобы смягчить охрипшее горло. Время от времени я притрагивалась к какому-нибудь блюду. Но не могла проглотить больше одного кусочка.

Однажды я задала неожиданный для себя вопрос:

– А на улице светит солнце?

Гармония резко отвернулась от окна. Она ответила сдержанным тоном:

– Постоянно. Жрецы приносят жертвы Зевсу и просят дождя.

Меня охватило страстное желание погулять по цитадели, пройтись по тем местам, где когда-то мы гуляли с Танталом. Каждое утро мы, взявшись за руки, бродили по террасам до тех пор, пока солнце не загоняло нас под гулкие колоннады дворцового двора.

Гармония угадала мои мысли.

– Если желаете подышать воздухом, я поговорю с царем.

Царице требуется разрешение на то, чтобы оставить свои покои? Но я была царицей Агамемнона, и, конечно, мне оно требовалось.

– Он хочет убедиться, что вы достаточно окрепли, – пояснила Гармония.

Он хочет убедиться, что я не представляю для него опасности. Хитрый, подозрительный Агамемнон. Я едва не расхохоталась над нелепостью своего положения. Я была женщиной, к тому же молодой и одинокой. Даже отец не пришел мне на выручку. Мужчины из моей родной Лаконии не могли тягаться могуществом с моими врагами здесь, в Микенах.

Тот день тянулся дольше остальных. Мысли постоянно уносили меня из заточения к знакомым дорожкам, которые я знала, как свои теперь четко проступающие на тыльной стороне ладоней кости. Разум вел меня по мощенным булыжником пандусам, мимо домов знати, советников и богов. Он нес меня через ворота Святых Львиц далеко за стены крепости, огромная высота которых когда-то вселяла в меня уверенность. Я видела себя крупинкой на склонах пика Арахны и Священной горы, неистово ищущей своих мертвых, чтобы присыпать их тела землей, сделать жертвенные возлияния – либации, совершить обряды, которые помогут упокоиться их неприкаянным, истерзанным духам.

Я встала и подошла к окну, возле которого стояла Гармония. Обратившись к безоблачному небу, я принесла безмолвную клятву: я покину свою тюрьму, но только по собственному хитрому умыслу. Не с разрешения человека, убившего моего ребенка.

– Ты не знаешь, почему он не продал меня в рабство? – спросила я.

– Царь? Но зачем, госпожа?

С ясного неба Зевса мой взгляд опустился на пик Арахны и обширные выжженные солнцем владения двух щедрых и ужасных цариц: Матери Тейи и ее дочери, чье имя не произносят вслух, – Той, что правит во чреве Матери.

– Победитель женится на царице и усиливает свои притязания на территорию. Мы, женщины, обладаем столь малым, но можем дать очень многое.

Гармония ждала, что я скажу что-нибудь еще, о чем она, несомненно, собиралась доложить своему хозяину. Так пусть услышит то, что нужно.

– Женщины дают царства и царей, – произнесла я, – отвергнет ли мое лоно семя Агамемнона или даст ему жизнь, он хочет быть уверен, что никакой мой сын не свергнет его с трона Тантала. Но для некоторых людей кровные узы не препятствие, и скипетры могут вырываться из алчных рук теми, у кого кулаки посильней.

Гармония изучала меня взглядом. Больше я ничего не сказала, и тогда она открыла дверь. За ней ждал стражник.

– День идет своим чередом, – сказала она. – Мне распорядиться, чтобы на ужин приготовили что-нибудь особенное, пока буду внизу?

Я снова уставилась в окно.

* * *

Складывалось такое впечатление, что Гармонии поручили развязать мне язык, уговорить принимать пищу и не дать себе навредить. Достичь успеха в этой роли ей мешал недостаток харизмы, но ее глаза и уши мало что упускали, а память никогда не изменяла. Она была глиняной табличкой, готовой для письма палочкой, а я, признаюсь, получала некоторое удовольствие от игры в писца. Едва уловимые признаки послушания с моей стороны побуждали ее дольше оставлять меня одну, давая мне возможность обдумать план побега. Стражник всегда оставался у двери.

В одно утро Гармония неслышно вернулась в мои покои, и ее голос вырвал меня из задумчивости. Я расхаживала вокруг стола, в центре которого стояла ваза из горного хрусталя. В состоянии легкого шока я осознала, что размышляла над тем, расколет ли эта ваза человеческий череп, если ударить с силой.

– Конечно же, с охраной, – говорила она. – Госпожа, вы ведь хотите пойти сегодня на улицу?

На улицу. Сегодня. В мгновенье ока все мои планы побега показались мне глупым способом отвлечься от своего горя. У меня было видение: я, как птица, устроилась на суку дуба под стенами дворца и увидела нас с Танталом. Мы сидели на траве под сенью дуба, укрывавшего нас от солнца. Он протянул мне инжир, и я впилась в него зубами. Мы засмеялись, как дети, какими мы и были еще совсем недавно. Я снова увидела нас обоих уже в образе гордых богов: опоясывающего Землю морями Посейдона и Матери Тейи – владычицы Черной Земли. Мы танцевали под воротами Святых Львиц, направляясь к Священной горе.

Как я могла пойти по нашим следам и позволить стражникам Агамемнона осквернить те дорогие мне места и те воспоминания?

– Вам нужно двигаться, – сказала Гармония. – Сила вам понадобится.

Моя ладонь сомкнулась, заключив в себе кольцо с печатью, свернувшуюся над алтарем змею. Поколебавшись всего миг, я прошла через покои и открыла дверь.

* * *

Сначала я мучительно ощущала присутствие Гармонии и двоих шедших по пятам охранников. Заметны ли им мои неуверенные шаги и то, как я ослабла от недостатка пищи и физической нагрузки? Но вскоре воспоминания унесли меня обратно в те безмятежные дни, когда я была еще невестой Тантала. Еще так недавно я шла по этим самым коридорам под руку с Танталом, стараясь идти уверенно, а в моем большом животе рос малыш. Лодыжки отекли и стали большими, а сердце и того больше. Оно было полно надежд.

Я чуть замешкалась в переднем дворике, примыкавшем к главному дворцовому входу с двойной колоннадой, и обратила лицо к Зевсову ясному небу. Воздух был кристально чист, как прозрачные воды источника Персеи, что бил поблизости, к востоку от цитадели. Но после первого же глотка вернулась горечь. Со мной рядом должен был идти мой юный муж, в моих руках должен был лежать ребенок. Может, боги наказывали меня за гордыню и честолюбие? По воздуху пронесся воробей – маленький посланник нашего небесного отца Зевса. Он сел на алтарь Зевса, склонил головку набок и глядел на меня, моргая своими умными черными глазками. Какое послание принес он мне, было непонятно. Я пошла дальше.

В цитадели невозможно остаться совсем одной, даже если тебя не сопровождают охрана и шпионы. По служебным поручениям спешили администраторы и сторонники; часовые патрулировали дорожки и боевые ходы; рабы богов, как свободные, так и плененные, выполняли свои обязанности в священной части крепости. Лишь внешняя стена Круга Предков позволяет немного уединиться, и она-то и станет моим сегодняшним убежищем. В Кругу я буду умолять предков заступиться за меня перед двумя Царицами: Матерью Тейей и ее единственной дочерью, Госпожой, получающей многих, чтобы сжалились над моими непогребенными мертвыми.

Топот ног моих стражей неотступно следовал за мной по пятам все время, что я шла по главному пандусу нижнего акрополя. На входе в Круг я так неожиданно остановилась, что Гармония успела преодолеть половину пути по трем массивным плитам порога и только потом встала.

Я с силой ударила рукой по отделанному ракушечником дверному косяку.

– Разве я дух? Вы думаете, я смогу сбежать, просочившись сквозь глухую стену? Оставьте меня в покое.

– У нас приказ не оставлять вас, – ответил один из охранников.

– Здесь нет другого выхода, – возразила я. – Подождете снаружи. Имейте уважение к святому месту.

Я вошла в Круг, и шаги стражников захрустели за моей спиной на осколках костей какого-то давнего захоронения. Я с негодованием обернулась. Боковым зрением я заметила, как из-за надгробной плиты возникла человеческая фигура. Брат Агамемнона, рыжеволосый Менелай. Человек, отдавший меня убийце моего ребенка на издевательской свадьбе.

– Все хорошо, ребята. Здесь я присмотрю за царицей, – сказал он.

Охранники бестолково хлопали глазами, уставившись на каменную стену, будто прикидывая, возможно ли ее проковырять ногтями или пробить обутыми в сандалии ногами. Гармония кивнула, и они вышли из Круга. Одна часть моего сознания хотела броситься за ними, а другая – разодрать в клочья белые щеки Менелая.

Младший Атреид с преувеличенным вниманием изучал вырезанные на надгробиях надписи. Он водил своим пухлым пальцем по концентрическим узорам, кивал и хмыкал, как иностранный посол, старающийся угодить царскому советнику. Я вытащила из волос серебряную шпильку и положила возле надгробия усопшей царицы. Опустив ладони в знак причастия, я вытянула руки и постаралась не обращать внимания на присутствие Менелая. Производимые им негромкие звуки действовали мне на нервы.

– Сколько народу вы убили в ту ночь? – спросила я.

Он уставился на меня, разинув рот, как проткнутая копьем рыбина.

– Это ты убил Тантала? – я была поражена не меньше его, поскольку до этого момента не задумывалась над тем, кто именно отнял жизнь у моего мужа. Сотню, а то и больше раз я воображала себе некоего безликого захватчика, стоящего над его кроватью. – По крайней мере я знаю, что Ифита убил не ты.

Менелай обрел способность говорить:

– Мой двоюродный брат погиб во время поединка – благороднейшая смерть для молодого человека.

Я сжала висящее на шее кольцо с печатью. Лучшая доля, чем у его ребенка.

– Он… Он…

– Он был храбр до конца. Агамемнон велел доставить его в зал невредимым, и там они взялись за копья. Это был честный бой, достойный настоящих воинов.

Агамемнон. Где-то в глубине души я именно так и полагала, что это он убил всех, кого я любила.

– Неопытный юноша и главнокомандующий – это ты называешь честным поединком? – задала я вопрос.

Менелай что-то пробормотал и снова принялся изображать заинтересованность могилами.

– Я спросила, это ли был честный бой?

Он согнулся, чтобы рассмотреть приношение по обету. Его губы шевелились в попытке что-то ответить.

– Убийцы! – мое обвинение пронеслось через разделяющее нас пространство. – Убийцы, расправляющиеся с родственниками, с детьми! Сыновья убивающего родственников и детей отца. Вы все убийцы!

Сама не понимая как, я внезапно оказалась рядом с ним. Мои пальцы скребли его луноподобное лицо. В моей руке остался клок его волос. Я плюнула на них, швырнула на землю и растоптала. Из моего горла вырывались отборные проклятия, произносимые чужим голосом. Мои кулаки колотили его в грудь.

А он все это время не предпринимал ничего. Он просто стоял там, опустив голову, и ждал.

Когда моя ярость сменилась рыданиями, он потрепал меня по руке. Поколебавшись некоторое время, он заключил меня в объятия.

– Полно, госпожа. Все будет хорошо, вот увидите. Все будет хорошо. Тише, тише. Вы будете… – он отодвинул меня от себя. – Вы улыбаетесь?

Не просто улыбаюсь. Смеюсь сквозь слезы. Все будет хорошо – он в самом деле в это верил. Все будет хорошо!

– Вы очень давно не покидали своих покоев, – сказал Менелай. – Вы устали. Позвольте, я отведу вас обратно во дворец.

– Нет, – я сжала его руку – руку человека, проложившего себе путь в мой мир с помощью копья и меча, человека, чей брат убил моих мужа и ребенка, того, кто отдал меня этому брату, но, несмотря на все это, я обнаружила, что не чувствую ненависти к Менелаю Атреиду. Скорее, чувство горечи, ибо он заслуживал смерти.

Я отпустила его, и мы оба смотрели, как на его коже исчезают отпечатки моих пальцев.

Он сказал:

– Мне так жаль, что вы страдаете. Мы никогда этого не хотели.

– А Ифит, как насчет его страданий?

Менелай вздохнул.

– Что бы я ни сказал, вашу боль это не облегчит. Трон по праву принадлежит моему брату.

– Трон принадлежит сильнейшему?

– Да, – в его голосе не было ни намека на торжество.

– В вашем случае это иллюзия. Агамемнон убил твоих же сородичей. Над вашим родом сгустились сумерки. Ты запятнаешься, если не отомстишь за своих родных, и запятнаешься, если отомстишь. Боги тебя дважды прокляли. Ты погиб, Менелай.

– Будет то, что должно быть, – устало ответил он. – Для того чтобы соблюсти один закон, порой приходится нарушить другой. Неправильный выбор не ошибка. Ошибка – это отсутствие какого-либо выбора.

– Загадка?

– Мой отец получил трон благодаря сторонникам. Фиест дважды оспорил их выбор и поплатился за свое высокомерие, пав от их рук в зале собственного дворца. Боги терпеть не могут братоубийства, это правда, но они также не терпят нарушение порядка и гордыню. Это мой долг – помочь Агамемнону вернуть трон.

– Какой обременительный долг – захватить самую богатую цитадель в Ахее! – Мои слова прозвучали неискренне. Какой царевич-воин не стал бы сражаться за то, что считает своим по праву, дарованному богами?

Слова Менелая тоже прозвучали фальшиво, только он в них хотя бы верил:

– Да, боги жалеют Агамемнона. Это ужасное бремя – сожалеть обо всем, понимая, что все равно сделал бы то же самое. Пусть боги и люди не оставят вас в этом безнадежном положении.

– Моим единственным выбором всегда будет семья.

Он коснулся моей руки.

– Вы не хотели оказаться в своем теперешнем положении, я понимаю, но боги допустили это. Порядок должен быть восстановлен, и теперь наш род наконец обретет мир. Больше не нужно проливать кровь.

– Ты думаешь, все на этом закончится? Разве мой сын не достоин возмездия? И Тантал тоже. Даже пьяный Фиест, которого зарезали в зале, когда он жадно глотал вино из священного рога.

Лоб Менелая нахмурился.

– Что вы сможете поделать? Используйте свое положение с наибольшей выгодой для себя. Смертные не должны противиться воле богов. Не нужно чахнуть от горя.

Были моменты, когда такое было возможно, но теперь у меня не было намерения сходить в могилу, обливаясь слезами. Агамемнон убил всех мужчин, которые были способны отомстить за моих мертвых. Но их кровь все равно требовала справедливости.

А что, если я погибну во время свершения мести?

– Будет то, что должно быть, – ответила я.

– Если вам не важна собственная жизнь, – сказал Менелай, – подумайте хотя бы о том, чего желал бы для вас Тантал. Я слышал, он был благородным юношей. Его отец сбил его с пути истинного.

– Я никогда не забуду его доброты. Он чтил и живых, и мертвых.

– Я рад, что он был добр к вам. На кого еще положиться женщине в трудную минуту, как не на мужа или царя?

– Она полагается на богов.

Но бессмертные не всегда обременяют себя заботами смертных. Менелай напомнил мне, насколько я одинока. У меня не было ни одного друга, кто мог бы помочь мне осуществить то, что я должна была сделать. Никто не замолвил бы обо мне словечка, если бы мои руки обагрила кровь.

Да будет так.

Я вышла из Круга.

Часовые возле ворот Святых Львиц закрывали украшенные бронзовым орнаментом створки и запирали их огромной перекладиной. Возле алтаря Матери Тейи стоял человек и совершал благодарственное подношение из сосновых шишек. На нем была грубая дорожная туника, копья при нем не было. На плечевом ремне висел меч с запоминающейся золотой рукоятью в виде держащих лезвие орлиных когтей.

Я подняла взгляд выше, прямо в лицо мужчины, и в моей груди запульсировала тупая боль. Смуглая кожа. Темные глаза. Ниспадающие на плечи вьющиеся волосы. Горе заставляет нас видеть тени любимых, которых мы лишились, в чужих лицах. Видеть наших мертвых детей в каждом новорожденном. Слышать зов родителей из другой жизни.

Но этому мужчине не хватало живой улыбки Тантала. Он был выше и возрастом ближе к моему. Его взгляд скользнул по моему платью, чуть остановившись на моем кольце с печатью.

– Вы из дворца, – заметил он. – Вы не царица Клитемнестра?

Из Круга Предков появился Менелай. Он поднял руку в приветствии и, сияя улыбкой, зашагал навстречу незнакомцу.

– Овна во славу Гермеса, покровителя странников, за то, что привел тебя домой! Добро пожаловать!

Мужчина коротко обнялся с Менелаем и сразу отступил.

– Я рад, что оказался дома.

– У меня теплеет на сердце оттого, что вижу тебя, – Менелай стиснул плечо незнакомца. – Два года – и ни одного посланца.

– Нечего было сообщать.

Рука Менелая опустилась. Потом, вспомнив об учтивости, он взял меня за локоть и подставил мое запястье незнакомцу. Тот, как полагается, его пожал.

– Прости, Эгисф, я не представил. Это Клитемнестра – дочь царя Тиндарея из Лакедемона. Госпожа, это мой брат.

Значит, это был приемный сын Атрея, третья голова химеры, но была ли она львиной, козлиной или змеиной, я пока определить не смогла. Но в нем хотя бы не текла кровь этого рода.

Я слышала от Тантала историю о происхождении этого человека, а он, в свою очередь, узнал ее от сторонников. Поскольку Эгисф был здоровым младенцем, его оставили у ворот дворца. Атрей мог бы позволить природе взять свое, что стало бы естественным исходом для беззащитного малыша, или дать вырастить ребенка рабам, чтобы потом он служил во дворце. Но молодая царица, заменившая Аэропу, сжалилась над ним. Будучи в прошлом жрицей владычицы Афины, она объявила, что ее богиня желает, чтобы Атрей вырастил этого ребенка как собственного сына. Проницательный царь, несомненно, усмотрел в этом возможность загладить нанесенные беззащитным былые обиды и согласился.

– Приветствую, Эгисф. Далеко ли вы путешествовали? – спросила я.

– Да, – он плавно удалился, направившись к низкому и широкому пандусу, соединявшему нижнюю и верхнюю террасы цитадели.

Менелай поморщился в знак извинения. Он подставил мне локоть, и мы пошли следом за его невоспитанным сводным братом, с трудом поспевая за его широким шагом. Эгисф не отвечал, когда Менелай нарушал тишину своими вкрадчивыми любезностями, и сжал челюсти, когда Менелай начал что-то неловко напевать.

Поднявшись наверх, Эгисф не пошел вдоль стены дворца к парадному проходу – пропилону, а направился к ближайшей церемониальной лестнице, ведущей прямо в переднюю часть главного двора. Он не обратил никакого внимания на стражников у подножия лестницы и на площадке, прижавших к груди копья в знак приветствия. В передней части двора он резко остановился и уставился на главный двор так, будто ждал, что древние стены и колоннады за два года его отсутствия претерпели какие-то изменения.

Менелай тяжело осел на каменную скамью.

– Помойся и поешь, брат, – пропыхтел он. – А когда освежишься, мы послушаем о твоих приключениях.

– Вы не были в изгнании вместе со своими братьями, когда Фиест занял трон? – поинтересовалась я у Эгисфа.

– Я не сторонник, – ответил он.

Я не смогла сдержать на губах улыбки. В отличие от Менелая, который пошел бы за Агамемноном хоть во чрево Пифона, этот был не настолько ему предан.

– Я с удовольствием послушаю о ваших похождениях в чужих странах, – сказала я.

Эгисф продолжал пристально всматриваться во двор.

– Сомневаюсь, что вас пустят в зал, чтобы об этом послушать.

– Сомневаюсь, что я туда зайду, – не говоря больше ни слова, я отправилась к себе в тронный зал, окна которого выходили на переднюю часть двора.

До меня донесся голос Менелая:

– Прислать к вам служанку? Или вы хотите побыть одна? – Я прошагала по шафраново-желтому полу уже половину пути и не удостоила его ответом.

В тронном зале время будто остановилось, словно событий последних недель вовсе не было, однако там присутствовало ощущение заброшенности. Столы, оштукатуренные скамьи и маленький алтарь Двум Царицам покрывал слой пыли. Нарисованные Матерь Тейя и ее ужасная дочь бесстрастно взирали с малиновой стены напротив трона на поклоняющуюся женщину с нерешительным выражением лица. Она тянулась к Двум Царицам не столько с почтением, сколько в попытке выбрать между Матерью Тейей, Госпожой, дающей жизнь, и ее дочерью, Получающей многих. Мой собственный выбор был очевиден, но путь к цели еще не открылся, будто его тоже покрывала лежащая вокруг пыль.

Я взяла с трона подушку и выбила ее. В последний раз на ней сидела другая женщина, царица, которая училась быть царицей. Не тщеславие заставило меня пренебречь домашним хозяйством, в отличие от воспользовавшихся моим отсутствием служанок. Но как непривычно было находиться в тронном зале, не слыша их болтовни, каким стерильным казался воздух без их перебивающих друг друга ароматов. Обычно они работали на ткацких станках или сидели на скамьях вдоль стен и вышивали, играли в угадайку или в бабки. Их младшие дети запускали волчки или носились друг за другом; их старшие дочери чесали шерсть. Все это было так славно и скучно, что я часто мечтала оказаться где-нибудь в другом месте. Чего бы я не отдала сейчас ради того, чтобы услышать заливистый детский смех, который прогнал бы засевший во мне холод.

Не знаю, сколько я просидела так, пялясь на стены и почти не моргая. В какой-то момент мешанина цветов на гобеленах посерела. В зал вошел раб с факелом. Он зажег напольные светильники по обе стороны от двери. Я велела ему не подходить ближе. Одна в темноте я ждала знака, ощущения, откровения, как не имеющей друзей женщине победить и сразить безжалостного главнокомандующего войска.

«Знак, Матерь Тейя, дай мне знак».

Ничего. В конце концов я встала, чувствуя онемение в теле и разуме.

Он заговорил очень тихо, даже не испугав меня:

– Царица.

В проеме двери стоял Эгисф. Танцующее пламя светильника отбрасывало на его лицо свет и тень.

Я снова села.

– Что вам нужно?

– Вы спрашивали о моих иноземных похождениях.

– Я проявила вежливость. Именно так поступают хорошо воспитанные люди. Но сейчас мне нужно думать о другом.

Он сделал шаг вперед.

– Поэты говорят, что чужие проблемы могут отвлечь от собственных, хотя бы на то время, что займет рассказ о них.

Я остановила его, подняв руку.

– Мне не нужно отвлекаться, хотя, возможно, мне следует быть благодарной за внимание, которое проявляют ко мне братья Агамемнона. Большая честь со стороны узурпаторов.

Выражение его лица чуть помрачнело.

– Я ничего не узурпировал.

– Верно, вы поздно пришли, но сейчас вы здесь, чтобы потребовать своего. Сначала победитель, потом дипломат. Кто вы такой? Шпион?

Он переместился к стоявшей возле двери скамье и положил на нее снятые с пояса меч с орлиными когтями и кинжал. Сам он сел рядом со своим оружием, не обращая внимания на пыль, пачкающую его свежую белую тунику.

– Если бы я собирался шпионить, – возразил он, – я бы составил мнение о вас еще в Кругу Предков, а вы увидели бы меня впервые только сейчас.

– Что ж, как бы то ни было, мы уже знакомы. Разве вы не должны проводить время со сводными братьями после долгой разлуки, или вы всегда так холодно встречаете объятия Менелая?

– У нас не близкие отношения.

– Тогда, может, у вас найдется больше времени для Агамемнона? С царских колен падают крошки.

Смуглая кожа Эгисфа в полумраке потемнела еще больше.

– Вы считаете меня жадной до объедков гончей, что вертится вокруг стола?

– Волком, если вы переняли хоть что-то от представителей дома Атрея.

Эгисф встал, пристегнул свой меч к поясу и подошел к трону.

– Вы думаете, что знаете очень многое, не так ли? Девчонка, которая всего-то ничего как оторвалась от материнских юбок.

Я подняла руки, ожидая, что он, все же будучи достойным сыном своей приемной семьи, меня ударит.

– Вы не видели того, что видела я! У вас от груди не отрывали ребенка.

Мы оба умолкли. В моих ушах стучала кровь.

Наконец он сказал:

– Так вот как это произошло?

Теперь он собирался влезть в мою беду, мое единственное убежище? Неужели на свете нет ничего, что не запятнали бы эти сыновья Атрея? Я процедила:

– Убирайтесь.

Его лицо стало суровым, как жесткие льняные маски для священных танцев.

– Как пожелаете, только позвольте перед этим дать вам совет. Агамемнон сказал, что женился на вас. Вам стоило бы осознать, в чем заключается ваш долг. Богини и крестьянки могут горевать бесконечно – их не связывают никакие ограничения. Но вы-то царица. Очнитесь и ведите себя как подобает.

Его слова поразили меня, но он еще не закончил.

– Отправляйтесь к мужу. Он в бывших покоях Атрея. Ваша прежняя жизнь закончилась. Вы, конечно же, любили сына – любая мать любила бы, – но ему было всего несколько дней от роду. Большинству женщин приходится терять своих детей. Начните сначала. Агамемнон даст вам еще детей.

Меня затрясло. Я не могла поднять руку, чтобы ударить его или заставить язык повернуться и ответить.

Закончив свое послание, он с мрачным лицом повернулся и вышел из зала.

Я ждала, пока успокоится сердцебиение. Поняв, что ноги уже не подогнутся, я встала и побрела к двери. На скамье, где сидел Эгисф, я заметила что-то блестящее. Сердце снова заколотилось. Он оставил свой кинжал.