Итак, в то время, когда Дай-юй плакала, она услышала скрип открывающихся ворот и увидела Бао-чай, которая выходила со двора. Ее провожали Бао-юй и Си-жэнь. Дай-юй хотелось подойти и при людях спросить Бао-юйя, что все это значит, но она боялась поставить его в неудобное положение и поэтому незаметно отошла в сторонку, давая Бао-чай пройти. Бао-юй вернулся в дом, и ворота снова заперли. Дай-юй приблизилась к воротам, немного постояла, поплакала и, удрученная, вернулась к себе.

Цзы-цзюань и Сюэ-янь знали характер Дай-юй и никогда не удивлялись, если она без видимой причины начинала вздыхать, хмуриться или плакать. Правда, в первое время они пытались утешать ее, так как думали, что она вспоминает покойных родителей или ее кто-либо обидел, но затем убедились, что дело не в этом, и перестали обращать внимание на ее слезы. Вот и сейчас, хотя Дай-юй была расстроена, служанки оставили ее в комнате, а сами вышли.

Обняв колени руками, Дай-юй прислонилась к спинке кровати и плакала. Так, неподвижно, точно деревянный идол или глиняный божок, она сидела до второй стражи, а затем легла. О том, как прошла ночь, мы рассказывать не будем.

На следующий день, двадцать шестого числа четвертого месяца, начинался сезон Колошения хлебов. По существовавшему издавна обычаю, в этот день устраивали проводы Духа цветов и преподносили ему подарки, ибо по прошествии этого сезона все цветы отцветали и наступало лето. Особенно радовались празднику женщины и те, кто жил в «саду Роскошных зрелищ». Встали в этот день особенно рано. Девочки-служанки делали из цветочных лепестков и веточек ивы игрушечные коляски и паланкины, шелковые и парчовые флажки и развешивали их на деревьях, привязывая шелковыми нитками. Весь сад запестрел лентами и искусственными цветами. А сами обитатели сада были так пышно и богато наряжены, что перед ними, словно в смущении, склонялись персики, стыдились абрикосы, им завидовали ласточки и иволги. Всего того, что творилось в этот день в саду, невозможно выразить словами.

В этот день Бао-чай, Ин-чунь, Тань-чунь, Си-чунь, Ли Вань, Фын-цзе со своей дочерью Да-цзе, Сян-лин и целая толпа девочек-служанок играли и забавлялись в саду. Не видно было только Дай-юй.

– Где сестрица Линь Дай-юй? – спохватилась вдруг Ин-чунь. – Вот лентяйка! Неужели до сих пор спит?

– Я позову ее, – предложила Бао-чай.

Она оставила подруг и направилась к «павильону реки Сяо-сян». По пути ей неожиданно повстречалась Вэнь-гуань, которая шла куда-то в сопровождении девочек-актрис. Они поздоровались с Бао-чай и хотели пройти мимо, но Бао-чай обернулась и, указывая пальцем в том направлении, откуда пришла сама, промолвила:

– Они все там, идите к ним. Я схожу за барышней Линь Дай-юй и вернусь.

Бао-чай торопливыми шагами направилась дальше. Но когда она подходила к «павильону реки Сяосян», то вдруг заметила, что туда входит Бао-юй. Она в нерешительности остановилась и подумала:

«Бао-юй и Дай-юй вместе росли, но в отношениях между ними есть много странного, они то шутят, то ссорятся. К тому же Дай-юй очень капризна и мнительна, если я сейчас явлюсь к ней, то поставлю в неудобное положение Бао-юйя, да и Дай-юй может заподозрить, что я сделала это с умыслом. Лучше всего возвратиться назад».

Она повернулась и отправилась обратно, но вдруг увидела перед собой пару бабочек яшмового цвета величиной с маленький круглый веер, которые кружились в воздухе, то взмывая кверху, то прижимаясь к самой земле. Зрелище было очень забавное, и Бао-чай решила погонять бабочек. Она вытащила из рукава веер и стала хлопать им по траве. Бабочки испуганно заметались и улетели за речку. Бао-чай побежала за ними. Преследуя их, она запыхалась и покрылась капельками пота. Она решила остановиться и передохнуть. Оглядевшись, она заметила, что находится неподалеку от «беседки Капель изумруда». Ей больше не хотелось гоняться за бабочками, и она собиралась вернуться обратно, как неожиданно из беседки донеслись голоса.

Надо сказать, что эта беседка, окруженная со всех сторон террасами, стояла над водой и была обнесена решетками, заклеенными бумагой. Услышав голоса, Бао-чай остановилась и внимательно прислушалась.

– Посмотри хорошенько, – различила она один голос. – Если это тот самый платок, который ты потеряла, возьми его. Если не тот, я верну его второму господину Цзя Юню.

– Конечно, мой, – отвечал другой голос. – Давай его сюда!

– А что ты дашь мне взамен? – послышался первый голос. – Неужели я даром стала бы его искать?

– Я уже сказала, что отблагодарю тебя, – раздалось в ответ. – Можешь не сомневаться, обманывать не стану.

– Конечно, ты отблагодаришь меня, раз я принесла платок, – произнес первый голос. – Но ведь нашла его не я, а господин Цзя Юнь. Как ты отблагодаришь его?

– Не говори глупостей! Ведь он принадлежит к числу наших хозяев, и раз он нашел вещь, которая принадлежит служанке, он должен ее вернуть. О каком вознаграждении может быть речь?

– Значит, так и передать, что ты не захотела его отблагодарить? Он несколько раз предупреждал меня, чтобы я не отдавала тебе платок без вознаграждения.

Наступила продолжительная пауза, затем снова послышалось:

– Ну ладно, возьми вот это и скажи, что я его очень благодарю. Ты никому не расскажешь? Поклянись!

– Пусть у меня на языке типун сядет, пусть я через несколько дней умру постыдной смертью, если хоть словом кому-нибудь обмолвлюсь! – послышался ответ.

– Ай-я-я! – опять произнес первый голос. – Мы так увлеклись разговором! А если кто-нибудь подслушивает? Давай подымем решетки, если нас и увидят, подумают, что мы играем. Да и мы заметим, если кто-нибудь станет приближаться.

При этих словах Бао-чай заволновалась и подумала:

«Вот когда можно убедиться, что развратники и разбойники обладают удивительным чутьем! Разве служанки не переполошатся, если откроют решетку и увидят меня здесь? К тому же один голос сильно напоминает мне Сяо-хун – служанку Бао-юйя. Эта девчонка очень коварна, высокомерна и честолюбива. Ныне я узнала ее слабое место. Но пословица гласит: «Оказавшись в безвыходном положении, человек способен на безрассудство; доведенная до бешенства собака прыгает на стену». Если случится скандал, мне же будет неприятно. Лучше было бы спрятаться, но сейчас поздно, поэтому придется прибегнуть к способу «цикада сбрасывает с себя личину»[117].

Не успела она об этом подумать, как послышался скрип отодвигаемой решетки. Громко топая ногами, Бао-чай сделала вид, будто направляется к дверям павильона.

– Чернобровая! – нарочито окликнула она. – Я видела, как ты здесь пряталась!

Сяо-хун и Чжуй-эр, находившиеся внутри беседки, подняли решетку и, увидев приближающуюся Бао-чай, растерялись.

– Куда вы спрятали барышню Линь Дай-юй? – спросила Бао-чай, обращаясь к девушкам.

– Мы не видели ее, – ответила Чжуй-эр.

– Как не видели? – с притворным изумлением воскликнула Бао-чай. – Ведь я заметила с той стороны речки, как она здесь плескалась в воде, и еще хотела ее испугать. Но она увидела меня, бросилась бежать в восточном направлении и исчезла. Где же она могла скрыться, как не здесь?

Бао-чай вошла в беседку, походила там немного, делая вид, будто ищет Дай-юй, затем вышла, бормоча что-то невнятное. Сяо-хун и Чжуй-эр разобрали только слова:

– Наверное, она спряталась в гроте! Пусть ее там укусит змея!

Между тем Бао-чай, удаляясь от беседки, про себя посмеивалась:

«Как хорошо все уладилось! Интересно, заподозрили ли они что-нибудь?»

Однако Сяо-хун приняла слова Бао-чай за чистую монету, и когда Бао-чай удалилась, она сказала подруге:

– Вот беда! Барышня Линь Дай-юй сидела, оказывается, здесь и подслушала весь наш разговор.

Чжуй-эр ничего не ответила.

– Что же делать? – спросила Сяо-хун.

– Если даже и слышала, какое ей до нас дело? – ответила вдруг Чжуй-эр. – Пусть лучше думает о себе.

– Если б наш разговор слышала барышня Бао-чай, еще ничего, – возразила Сяо-хун, – но если здесь была барышня Линь Дай-юй, нам придется плохо. Ты ведь знаешь, она очень наблюдательна и любит злословить!

Пока они разговаривали, к беседке подошли Сян-лин, Чжэнь-эр, Сы-ци, Ши-шу и другие служанки. Девушки прекратили разговор и стали шутить и смеяться с ними.

Вдруг Сяо-хун заметила, что Фын-цзе, стоявшая неподалеку на склоне горы, делает знаки рукой, чтобы к ней подошел кто-нибудь из служанок. Тотчас же покинув компанию, Сяо-хун подбежала к Фын-цзе и с улыбкой спросила:

– Вам что-нибудь нужно, госпожа?

Фын-цзе смерила Сяо-хун внимательным взглядом, ей понравились аккуратность девушки, ее находчивость, манера держаться и разговаривать, и она сказала:

– Я не взяла с собой служанок. Мне нужно послать кого-нибудь по одному делу. Ты сумеешь выполнить то, что я тебе скажу? Запомнишь?

– Говорите, пожалуйста, госпожа, – ответила Сяо-хун, – и если я сделаю что-нибудь не так и не угожу вам, можете наказывать меня как угодно.

– Ты чья служанка? – спросила ее Фын-цзе. – Может быть, ты понадобишься своей барышне, так я скажу, что послала тебя с поручением.

– Я служанка второго господина Бао-юйя, – ответила девушка.

– Ай-я! – услышав это, засмеялась Фын-цзе. – Значит, ты служанка Бао-юйя?! Тогда все ясно! Ну ладно, если он спросит о тебе, я все объясню. Слушай! Пойди к сестре Пин-эр и скажи ей: в прихожей на столе под подставкой для Жунаньской вазы лежит сто двадцать лян серебра для уплаты вышивальщицам, и если придет жена Чжан Цая, пусть это серебро взвесят и отдадут ей. Кроме того, в моей комнате под изголовьем кровати лежит кошелек, принеси его мне!

Сяо-хун побежала выполнять поручение, но когда она вернулась, Фын-цзе на склоне горы уже не было. В это время из каменного грота вышла Сы-ци. Она завязывала на себе пояс. Сяо-хун подбежала к ней и спросила:

– Сестрица, ты не знаешь, куда ушла вторая госпожа Фын-цзе?

– Нет, не обратила внимания, – ответила та.

Сяо-хун огляделась и вдруг увидела Бао-чай и Тань-чунь; они стояли на берегу пруда и любовались рыбками.

– Барышни, вы не знаете, где вторая госпожа Фын-цзе? – спросила Сяо-хун, подойдя к ним.

– Пойди во двор к госпоже Ли Вань, – ответила Тань-чунь. – Она, наверное, там.

Сяо-хун поспешила в сторону «деревушки Благоухающего риса». Навстречу ей попались Цин-вэнь, Ци-ся, Би-хэнь, Цю-вэнь, Шэ-юэ, Ши-шу, Жу-хуа и Ин-эр. Завидев Сяо-хун, Цин-вэнь сказала:

– Ты что, с ума сошла! Во дворе цветы не политы, птицы не накормлены, а ты бродишь неизвестно где! Даже чаю вскипятить не можешь!

– Вчера второй господин Бао-юй сказал мне, что поливать цветы достаточно через день, – ответила Сяо-хун. – Что касается птиц, то я их покормила, когда вы еще спали.

– А чай? – спросила Би-хэнь.

– Сегодня не моя очередь. Насчет чая спрашивайте не у меня!

– Вы только послушайте, как она отвечает! – воскликнула Ци-ся. – Не обращайтесь к ней ни за чем, пусть себе гуляет!

– А вы бы сначала спросили, гуляю я или занимаюсь делом! – возразила Сяо-хун. – Мне только что дала поручение вторая госпожа Фын-цзе.

С этими словами она показала девушкам кошелек, и те перестали придираться к ней. Сяо-хун отправилась дальше. Только Цин-вэнь усмехнулась ей вслед и проворчала:

– Прямо чудеса! Взобралась на высокую ветку и нас перестала слушаться! Дали ей пустяковое поручение и даже имени, наверное, не спросили, а она уже возгордилась! Ну ничего, тебе еще придется за это поплатиться! Если б ты была достаточно умной, чтобы суметь вообще уйти из этого сада и прочно устроиться на высокой ветке, тогда бы еще куда ни шло!

Она повернулась и зашагала прочь. Сяо-хун слышала ее слова, но не захотела ввязываться в спор, подавила свой гнев и побежала искать Фын-цзе. Дойдя до «деревушки Благоухающего риса», она убедилась, что Фын-цзе действительно там: она сидела в комнате и беседовала с Ли Вань.

Сяо хун приблизилась к Фын-цзе и доложила:

– Сестра Пин-эр велела передать, что после вашего ухода она вручила деньги жене Чжан Цая. – С этими словами Сяо-хун передала Фын-цзе кошелек. – Потом сестра Пин-эр говорила, что приходил Ван-эр; он хотел узнать, куда вы собираетесь его посылать, и она сама послала его в соответствии с вашим желанием.

– Откуда ей стало известно мое желание? – с улыбкой спросила Фын-цзе.

– Сестра Пин-эр также наказала ему передать, – продолжала Сяо-хун, – «Наша госпожа справляется о здоровье здешней госпожи. Второго господина дома еще нет, он опоздает на два дня, но просит вторую госпожу не беспокоиться. Как только пятая госпожа немного поправится, наша госпожа вместе с нею навестит здешнюю госпожу. Недавно пятая госпожа прислала служанку сообщить, что получила письмо от дядиной супруги – жены брата ее матушки, в котором та велит передать вам поклон и просит у здешней госпожи несколько пилюль «бессмертия». Если у нее есть эти пилюли, пусть пришлет несколько штук нашей госпоже, завтра наши люди уезжают и по пути отвезут их супруге дядюшки пятой госпожи».

Не успела Сяо-хун договорить до конца, как Ли Вань расхохоталась и воскликнула:

– Ой-ой-ой! Ничего не поняла. Сколько здесь «господ» и «госпож»!

– Не приходится удивляться, что ты ничего не поняла, – улыбнулась Фын-цзе. – Ведь речь идет сразу о четырех или пяти семьях.

Затем она обратилась к Сяо-хун и продолжала:

– Милая девочка, спасибо тебе, что ты так точно выполнила мое поручение, не то что другие служанки, которые только и умеют зудеть, как комары. Ты знаешь, сестрица, – обратилась она к Ли Вань, – я боюсь давать поручения кому-либо, кроме нескольких своих доверенных служанок. Скажешь им слово – они еще от себя добавят десять, будут мямлить, пережевывать без конца. Да еще важный вид на себя напускают! Ты не представляешь, как они иногда меня раздражают! И моя Пин-эр тоже раньше была такая же. Однажды я говорю ей: неужели ты думаешь, что если будешь жужжать мне на ухо, как комар, то станешь от этого лучше? Сказала я ей так несколько раз, и она понемногу исправилась.

– Значит, по-твоему, было бы лучше, если бы все твои служанки были такими колючими, как ты сама? – засмеялась Ли Вань.

– Эта девочка мне понравилась, – продолжала Фын-цзе, пропуская мимо ушей замечание Ли Вань. – Правда, поручения я ей дала небольшие, но и их достаточно, чтобы убедиться, что девочка бойка на язык и не говорит лишнего.

Обратившись к Сяо-хун, она сказала:

– Я заберу тебя к себе и сделаю своей приемной дочерью. Если ты будешь служить у меня, можешь надеяться на хорошее будущее.

Сяо-хун улыбнулась смущенно.

– Ты чему смеешься? – удивилась Фын-цзе. – Может быть, думаешь о том, что я еще слишком молода, всего на несколько лет старше тебя, и не смогу быть твоей матерью? Ты заблуждаешься! Лучше разузнай, сколько людей постарше тебя возрастом сочло бы за счастье называть меня матерью, но только я на них внимания не обращаю. Тебе же я делаю исключение.

– Я смеюсь вовсе не потому, – с улыбкой отвечала Сяо-хун. – Мне смешно, что вы запутались в родственных отношениях: ведь моя родная мать считается вашей приемной дочерью, а теперь вы хотите сделать дочерью и меня.

– А кто твоя мать? – поинтересовалась Фын-цзе.

– Разве ты не знаешь? – удивленно воскликнула Ли Вань, вмешавшись в разговор. – Ведь она дочь Линь Чжи-сяо.

– Ах! Так это его дочь! – изумилась Фын-цзе и добавила: – Линь Чжи-сяо и его жена достойная пара: у них слова лишнего не вытянешь, хоть шилом коли! Он глух, как небо, а она нема, как земля. И как это им удалось вырастить такую умную дочь! Сколько же тебе лет?

– Семнадцать, – ответила Сяо-хун.

– Как тебя зовут?

– Прежде меня звали Хун-юй, но поскольку слог «юй» входит в состав имени второго господина Бао-юйя, мне переменили имя на Сяо-хун, – объяснила девушка.

Фын-цзе нахмурила брови и сказала:

– Как мне надоели такие имена! Все думают, что такое имя, как «юй» – «яшма», приносит счастье. Куда ни сунешься, всюду наткнешься на «юй»!

Обратившись к Ли Вань, она продолжала:

– Тебе ведь неизвестно, сестра, что я говорила ее матери: «У жены Лай Да дел всегда много, да она и не знает, кто какие должности во дворце занимает, так что ты уж как-нибудь подыщи для меня пару девочек-служанок». Она пообещала мне, но так и не выполнила своего обещания. Мало того, она даже свою дочь постаралась устроить в другое место. Неужели она думает, что служанкам у меня плохо живется?

– Ты чересчур подозрительна, – усмехнулась Ли Вань. – Ведь девочку устроили в сад еще до того, как ты сказала ее матери, что тебе нужны служанки! Зачем же ты на нее сердишься?

– В таком случае придется завтра поговорить с Бао-юйем, чтобы он отдал эту девочку мне, а ему подыщем другую, – улыбаясь, заключила Фын-цзе и спросила Сяо-хун: – Ты согласна перейти ко мне?

– Мое мнение не имеет никакого значения, – с улыбкой отвечала Сяо-хун, – но я сочту для себя счастьем прислуживать вам, так как смогу научиться, как себя вести, как обращаться со старшими и младшими, и приобрету опыт в хозяйственных делах.

Едва она произнесла это, как на пороге появилась служанка госпожи Ван и сообщила Фын-цзе, что ее зовут. Фын-цзе попрощалась с Ли Вань и ушла, а Сяо-хун вернулась во «двор Наслаждения розами», но об этом речь пойдет дальше.

Сейчас вернемся к Линь Дай-юй. Она почти всю ночь не могла уснуть и на следующий день встала поздно. Узнав, что сестры давно уже в саду провожают Духа цветов, она поспешила, так как опасалась, что над нею будут смеяться, будто она слишком ленива и не смогла прийти вовремя. Дай-юй торопливо умылась, причесалась и вышла из дому. Но во дворе она столкнулась с Бао-юйем, который входил в ворота.

– Милая сестрица, ты вчера на меня пожаловалась? – с улыбкой спросил ее Бао-юй. – Я всю ночь беспокоился.

Ничего не отвечая, Дай-юй отвернулась, позвала Цзы-цзюань и приказала ей:

– Убери комнату и подыми занавеску на окне. Когда ласточка прилетит, занавеску снова опустишь и прижмешь ее «львом»[118]. Кроме того, зажги благовония в курильнице и прикрой ее колпаком!

С этими словами она направилась прочь.

Такое странное поведение Дай-юй навело Бао-юйя на мысль, что сестра обиделась на него за то, что он ей сказал вчера в полдень. Ведь он не знал, что произошло накануне вечером! Он поклонился Дай-юй, но та, даже не удостоив его взглядом, отправилась искать сестер.

Бао-юй расстроился и стал думать:

«Судя по всему, она сердится на меня за что-то другое. Но за что? Ведь я вернулся вчера поздно вечером, и больше столкновений у нас не было».

Наконец, он не выдержал и бросился следом за девушкой, но Дай-юй уже успела присоединиться к Тань-чунь и Бао-чай, они о чем-то разговаривали и любовались журавлями.

Бао-юй подошел к девушкам.

– Как ты себя чувствуешь, братец Бао-юй? – с улыбкой спросила его Тань-чунь. – Я тебя целых три дня не видела.

– А как чувствуешь себя ты, сестрица? – в свою очередь осведомился Бао-юй. – Третьего дня я справлялся о твоем здоровье у старшей тетушки.

– Иди сюда, мне надо с тобой поговорить, – позвала eго Тань-чунь.

Бао-юй покинул Бао-чай и Дай-юй и последовал за Тань-чунь. Они отошли в тень гранатового дерева.

– Отец не вызывал тебя к себе? – спросила Тань-чунь.

– Нет, – ответил Бао-юй.

– А я вчера мельком слышала, будто он тебя звал, – сказала Тань-чунь.

– Это тебе неправильно передали, – засмеялся Бао-юй, – он меня не звал.

– За последние месяцы я скопила почти десять связок монет, – продолжала Тань-чунь. – Возьми их и, когда поедешь в город, купи мне хорошую картинку или интересную безделушку.

– В последний раз я гулял и в городе, и за городом, осматривал храмы и террасы, но нигде не встречал интересных, оригинальных вещей, – проговорил Бао-юй. – Все только золотая, яшмовая, бронзовая да фарфоровая утварь и еще кое-какие старинные безделушки, которые тебе ни к чему. Может быть, ты хочешь что-нибудь из шелковых тканей, одежды или кушаний?

– Нет! – воскликнула Тань-чунь. – Лучше купи мне маленькую корзиночку из ивовых прутьев, как ты недавно привозил, или выдолбленную из корня бамбука коробочку для благовоний, или глиняную курильницу. Эти вещи мне очень нравились, но они понравились сестрам, и те их у меня растащили, будто какие-то сокровища.

– Так вот, оказывается, чего ты хочешь! – воскликнул Бао-юй. – Все это достать очень просто! Дай слугам несколько связок монет, и они тебе привезут хоть две телеги!

– Что эти слуги понимают! – возразила Тань-чунь. – Ты уж лучше сам. Если попадутся оригинальные вещички, купи для меня побольше. А я за это сошью для тебя пару туфель, лучших, чем в прошлый раз. Ладно?

– Ты упомянула о туфлях, и мне припомнилась забавная история, – проговорил Бао-юй. – Надев в первый раз сшитые тобой туфли, я повстречался с отцом. Туфли, видимо, ему не понравились, и он спросил у меня, кто их сшил. Но разве я мог признаться, что это ты?! Я сказал, что на день рождения эти туфли подарила мне тетушка. Тогда отцу стало неудобно отзываться о них неодобрительно. Он долго молчал и лишь потом произнес: «К чему это! Только зря испортила шелк и потратила время на такую глупость!» Когда я вернулся домой и рассказал об этом Си-жэнь, она мне и говорит: «Это еще что! Вот наложница Чжао из себя вышла, когда узнала, что тебе сшили туфли. Она стала браниться, кричать, что Цзя Хуань ходит в рваных туфлях, но за ним никто не присмотрит, а для Бао-юйя делают все!»

Тань-чунь опустила голову.

– Скажи, – произнесла она наконец, – не глупо ли это! Разве я обязана шить кому-то туфли? Неужели ей не выдают денег на содержание Цзя Хуаня? Ведь и одежда у нее есть, и обувь есть, и служанок хватает – на что ей обижаться? Зачем эти разговоры? Есть у меня свободное время и хочется чем-нибудь заняться, вот и сошью пару туфель. Кто мне посмеет указывать, кому их дарить? Просто ей завидно, вот она и злобствует.

Бао-юй кивнул и сказал:

– Ты не замечаешь, а я уверен, что она преследует определенную цель.

От этих слов Тань-чунь вышла из себя и замотала головой.

– Конечно, цель у нее есть. Такие цели бывают у темных и подлых людей. Но пусть она думает что угодно, мне до нее дела нет – я признаю только отца и мать! Что же касается братьев и сестер, то я хорошо отношусь только к тем из них, которые хорошо относятся ко мне – для меня все равно, законные это дети или побочные. Собственно говоря, мне не следовало бы ее порицать, но она чересчур далеко заходит в своей слепой злобе! Вот еще смешной случай: помнишь, я дала тебе деньги на покупку кое-каких безделушек. Так через два дня после этого она встречает меня и начинает жаловаться, что все время сидит без денег, что ей тяжело живется. Я пропустила ее слова мимо ушей. Но когда ушли служанки, она вдруг принялась ворчать, почему я отдала деньги тебе, а не Цзя Хуаню. Я рассердилась, и вместе с тем мне стало смешно, однако я не хотела с ней спорить и ушла к госпоже.

В этот момент до них донесся голос Бао-чай, которая, смеясь, говорила:

– Ладно вам! Поболтали и хватит, идите сюда! Конечно, вы затеяли разговор о личных делах, но неужели другим нельзя послушать?

Тань-чунь и Бао-юй засмеялись.

Оглядевшись, Бао-юй нигде не увидел Дай-юй – он понял, что она нарочно скрылась. Он немного подумал и решил дня на два оставить ее в покое, пока уляжется ее раздражение, а потом навестить ее. Опустив голову, он стал рассматривать опавшие лепестки цветов бальзамина и граната, пушистым узорчатым ковром устилавшие землю, и со вздохом произнес:

– Она не собрала эти лепестки только потому, что на меня рассердилась! Я их сам соберу, а потом спрошу у нее, почему она не убрала их.

В это время его окликнула Бао-чай.

– Иду, – отозвался Бао-юй.

Подождав, пока сестры отошли на некоторое расстояние, Бао-юй собрал лепестки и мимо холмов и ручьев, через рощи и цветники напрямик со всех ног побежал к тому месту, где когда-то они вместе с Дай-юй хоронили опавшие лепестки цветов персика. Приближаясь к склону горки, за которым находилась могилка для цветов, он неожиданно услышал печальный голос, в котором чувствовались нотки возмущения. Временами голос прерывался всхлипываниями, надрывавшими сердце.

Бао-юй остановился и подумал:

«Наверное, какая-нибудь служанка. Ее обидели, и она прибежала сюда выплакать свое горе».

Он прислушался и среди рыданий различил слова:

Голос то становился громче, то снижался до шепота, и в нем слышались подавленные рыдания. Та, которая плакала и скорбела, не имела ни малейшего представления, что кто-то слушает ее и потрясен до глубины души.

Если вы хотите знать, кто это пел, прочтите следующую главу.

章节结束