Между тем в покои госпожи Ван вошел человек и доложил, что требуются шелковые ткани для оклейки различных вещей, и поэтому просят Фын-цзе выйти и распорядиться. Потом пришел еще один человек с просьбой, чтобы Фын-цзе разрешила получить золотую и серебряную посуду. Благодаря этому у госпожи Ван и служанок из главного господского дома не было ни минуты свободного времени.

Бао-чай, прекрасно понимавшая все происходящее, предложила:

– Давайте уйдем и не будем мешать.

Она встала и в сопровождении остальных отправилась в комнаты Инь-чунь.

Все эти дни госпожа Ван проводила в хлопотах. Только к десятому месяцу все было полностью готово к встрече Гуй-фэй, и распорядители работ полностью сдали все в соответствии со счетами и описями. Утварь и письменные принадлежности были расставлены по всем комнатам, были закуплены птицы, журавли, олени, зайцы, гуси и куры для сада. Девочки, которые находились под присмотром Цзя Цяна, разучили двадцать или тридцать актов из различных пьес. Буддийские и даосские монахини выучились читать священные книги.

После этого Цзя Чжэн немного успокоился и пригласил матушку Цзя в сад, чтобы она все проверила и осмотрела.

Лишь после того, как все было придирчиво осмотрено, Цзя Чжэн написал извещение ко двору. И в тот же день пришел ответ от государя, в котором он милостиво разрешал Гуй-фэй в пятнадцатый день первого месяца будущего года, в день праздника фонарей, навестить своих родителей. После получения этого разрешения во дворце Жунго ни днем, ни ночью не было покоя, все занимались приготовлениями, так что даже не удалось как следует отпраздновать Новый год.

Не успели и глазом моргнуть, как подошел праздник фонарей. Восьмого числа прибыл главный придворный евнух, чтобы окончательно все осмотреть и сделать последние распоряжения, а также назначить места, где переодеваться, где отдыхать, где принимать поздравления, где устраивать пиры, где спать. Потом прибыл старший евнух, ведающий охраной, и привез с собой множество младших евнухов, которые расположились в шатрах. Было в точности указано, где должны члены семьи Цзя входить и выходить, откуда должна подаваться пища, где совершать церемонии. На пути ко дворцу Жунго чиновники из ведомства работ и столичный градоначальник расчищали улицы.

Цзя Шэ и другие следили за тем, как мастеровые вышивали цветы на праздничных фонарях и готовили фейерверк. Таким образом, в четырнадцатый день первого месяца – в канун приезда Гуй-фэй – все было полностью готово. В эту ночь никто во дворце не спал.

Наконец, наступил пятнадцатый день месяца. Рано утром, еще во время пятой стражи, матушка Цзя и остальные женщины встали и нарядились в соответствии со званиями и положением.

В «саду Роскошных зрелищ» были развешаны занавесы с изображением пляшущих драконов, вышитые фигурами фениксов шторы; все сверкало золотом и серебром, сияло жемчугами и драгоценными каменьями; из курильниц плыли лилейные ароматы, в вазах благоухали букеты роз. Стояла глубокая и торжественная тишина, никто не смел даже кашлянуть.

Цзя Шэ неотлучно находился на западном конце улицы, на которой стоял дворец, а матушка Цзя дожидалась у ворот дворца Жунго. Улица была закрыта для посторонних, в обоих ее концах стояла стража.

Вдруг в минуту самого напряженного ожидания верхом на коне прискакал дворцовый евнух. Цзя Шэ принял его и осведомился, какую весть он привез.

На это евнух ответил ему:

– Вы слишком рано забеспокоились! Гуй-фэй приедет только к вечеру. Она еще должна откушать в полдень, в два часа съездить в «храм Драгоценного духа» поклониться Будде, в пять часов побывать во «дворце Великой светлости», где она примет угощение и вместе с государем полюбуется праздничными фонариками и лишь после этого тронется в путь.

– Если так, – сказала Фын-цзе, обращаясь к матушке Цзя, – вы пока можете уйти к себе, а когда подойдет время, вернетесь.

И матушка Цзя, оставив все дела в саду на попечение Фын-цзе, удалилась.

Распорядители приказали расставить повсюду восковые свечи, зажечь фонари, а сами повели евнухов обедать. Но неожиданно с улицы донесся конский топот, и вслед за тем, запыхавшись и размахивая руками, вбежало около десятка евнухов, и те, которые обедали, сразу поняли, что едет Гуй-фэй, и поспешили занять свои места.

Цзя Шэ в сопровождении всех братьев и сыновей, принадлежавших к их роду, отправился на западный конец улицы, а матушка Цзя с женщинами вышла за главные ворота. Наступила мертвая тишина.

Вскоре верхом на конях медленно подъехали два дворцовых евнуха и у западных ворот спешились. Лошадей тотчас же увели за шатры для охраны, а евнухи встали возле ворот, обратившись лицом к западу. Прошло немного времени, и снова точно таким же образом приехали два евнуха. Через некоторое время их собралось уже около двух десятков, и лишь после этого издалека донеслись звуки музыки и барабанов. Парами проплыли флаги с изображением фениксов, за ними проследовали знамена с изображением драконов, дворцовые опахала из фазаньих крыльев, потом золотые курильницы, в которых курились императорские благовония. Далее появился зонт на кривой рукоятке, расшитый узорами из семи фениксов, потом пронесли головной убор, халат, пояс и туфли Гуй-фэй, надушенный благовониями платок, вышитую головную повязку, полоскательницу, метелку для сметания пыли и другие вещи. И только тогда появились восемь евнухов, которые, чинно и важно шествуя, несли на плечах расшитый фениксами светло-желтый императорский паланкин с позолоченным верхом.

Матушка Цзя и остальные женщины приблизились к паланкину и опустились на колени. Тотчас же подбежал евнух и помог матушке Цзя подняться. Паланкин вновь подняли, внесли в главные ворота и направились дальше к воротам внутреннего двора, где опять остановились, и один из евнухов, преклонив колена перед паланкином, попросил Гуй-фэй выйти и переодеться. Затем евнухи разошлись.

Придворные женщины и наложницы государя помогли Юань-чунь выйти из паланкина. И тут она увидела, что в саду сияют изящные разноцветные фонарики, сделанные из тонкого узорчатого шелка. Прямо наверху висела освещенная изнутри фонарем надпись: «Проникаясь гуманностью, изливай добродетель».

Юань-чунь вошла в дом, переоделась, снова села в паланкин и отправилась в сад. По всему саду плавали волны ароматных курений, пестрели чудесные цветы, сияли разноцветные фонарики, разносились нежные звуки музыки. Невозможно описать словами всю эту картину великого благоденствия и ослепительной роскоши!

Между тем Юань-чунь, осматривая из паланкина сад, укоризненно качала головой и со вздохом говорила:

– Как много пришлось потратить на всю эту роскошь!

Потом снова появился евнух, который опустился на колени и пригласил ее войти в лодку. Юань-чунь вышла из паланкина и увидела перед собой речку, которая текла, извиваясь наподобие дракона. По обоим берегам ее тянулись каменные перила, украшенные хрустальными фонариками, серебристый свет которых падал на воду, вызывая впечатление, будто это не вода, а волнистые снежные сугробы. Ветви ив и абрикосовых деревьев почти касались воды. Они были еще без листвы, но обильно украшены разноцветными искусственными цветами из шелка и бумаги и увешаны множеством фонариков. На пруду тоже горели фонари в виде лотосов, лилий, цапель и диких уток, сделанные из перьев и ракушек. Сияние внизу соперничало с сиянием, лившимся сверху, вода и небо сверкали и искрились – это был поистине хрустальный мир, жемчужное царство! В лодке тоже стояли вазы с цветами, были развешаны шитые жемчугом занавески, сверху высился парчовый шатер, а воду пенили тонкие резные весла. Лодка приблизилась к каменному гроту. Над его входом висела надпись по шелку: «Отмель осоки и заводь цветов», освещенная изнутри фонарем.

Дорогой читатель, ты уже знаешь, что надписи «Отмель осоки и заводь цветов» и «Торжественное явление феникса» были придуманы Бао-юйем, когда Цзя Чжэн испытывал его способности. Об этом рассказывалось в предыдущей главе. Но как могло случиться, что эти надписи были признаны совершенными и развешаны в саду? Ведь семья Цзя принадлежала к числу образованных, и в ней всегда нашлось бы два-три человека, способных сочинять подобные надписи, не то что в семье, которая только что разбогатела и старшие еще не успели научиться грамоте. Зачем же все-таки употребили надписи, предложенные неопытным юнцом?

Дело в том, что до того, как Юань-чунь попала ко двору, ее воспитывала матушка Цзя. Когда родился Бао-юй, Юань-чунь была уже взрослой девушкой. Она понимала, как дорог престарелой матери единственный сын, поэтому горячо любила и жалела своего младшего брата. Они с Бао-юйем вместе прислуживали матушке Цзя и ни на минуту друг с другом не расставались. В возрасте трех-четырех лет, когда Бао-юй еще не посещал школу, он с помощью Юань-чунь выучил наизусть несколько книг и запомнил несколько тысяч иероглифов. Хотя Бао-юй приходился ей братом, Юань-чунь относилась к нему как мать к сыну. После того как Юань-чунь была взята ко двору, она часто писала в письмах отцу:

«Хорошенько воспитывайте Бао-юйя: если не будете строги с ним, из него ничего не получится; но чрезмерная строгость тоже чревата последствиями, да и доставит огорчения бабушке».

Заботы о семье никогда не покидали Юань-чунь. И недавно Цзя Чжэн, услышав похвальные отзывы учителя о способностях Бао-юйя, решил взять его с собой в сад, чтобы там, между прочим, испытать его. Хотя надписи, сделанные Бао-юйем, нельзя было назвать блестящими, в них отражался общий дух, царивший в семье Цзя, и Цзя Чжэн полагал, что, если эти надписи прочтет Юань-чунь и узнает, что их сочинил ее младший брат, она тоже порадуется его успехам. Поэтому он решил воспользоваться этими надписями. В тех местах, для которых в тот день не успели придумать надписи, их добавили впоследствии.

Между тем Юань-чунь, увидев эту надпись из четырех слов, с улыбкой заметила:

– «Заводь цветов» – уже хорошо, к чему еще «отмель осоки»?

Сопровождавший ее евнух тотчас сошел на берег и помчался к Цзя Чжэну. Цзя Чжэн распорядился немедленно заменить надпись.

Вскоре лодка пристала к берегу, Юань-чунь вышла из нее и пересела в паланкин. Она увидела впереди очертания великолепного дворца и силуэт высокого зала. На каменной арке перед входом было написано: «Обитель бессмертных жителей неба». Юань-чунь тут же велела заменить надпись на «Уединенный павильон свидания с родными», а сама направилась к павильону. Она увидела просторный, освещенный факелами и усыпанный благовонными травами двор, увешанные фонариками деревья, золотые окна и яшмовые пороги. Невозможно описать прелесть и красоту бамбуковых занавесок с вплетенными в них тонкими, как усы креветок, нитями, разостланных повсюду ковров из меха выдры, ширм из фазаньих хвостов, а также опьяняющих ароматов, струящихся из курильниц!

Поистине:

– Почему в этом месте нет никакой надписи? – спросила Юань-чунь.

Сопровождавший ее евнух опустился на колени и почтительно произнес:

– Это ваши личные покои, государыня, и никто не посмел дать им название.

Юань-чунь молча кивнула.

Евнух, распоряжавшийся церемониями, попросил ее сесть на возвышение и принять поздравления родных. Внизу у ступеней заиграла музыка. Второй евнух подвел к крыльцу Цзя Шэ и Цзя Чжэна, чтобы они поклонились Гуй-фэй, но личная прислужница Гуй-фэй передала повеление, что Гуй-фэй освобождает их от этой церемонии.

После этого Цзя Шэ и остальные мужчины вышли.

Затем евнух подвел к крыльцу матушку Цзя и других женщин. Снова вышла служанка и объявила:

– Можно отменить церемонию.

Женщины тоже удалились.

Затем трижды был подан чай, и Юань-чунь спустилась с возвышения. Музыка прекратилась.

Удалившись в боковую комнату, Юань-чунь переоделась. Ей подали коляску, и она отправилась навещать родных. Войдя в покои матушки Цзя, она хотела было совершить церемонии, какие обычно полагаются при встрече с родителями, но матушка Цзя и остальные женщины помешали ей это сделать и сами опустились перед нею на колени. На глаза Юань-чунь навернулись слезы. Одной рукой она обняла матушку Цзя, другой – свою мать госпожу Ван, и все трое молчали и только всхлипывали, несмотря на то что у них было много чего рассказывать друг другу.

Госпожа Син, Ли Вань, Фын-цзе, Ин-чунь, Тань-чунь, Си-чунь молча стояли рядом и тоже плакали.

Лишь через некоторое время Юань-чунь овладела собой, через силу улыбнулась и сказала:

– Когда-то вы провожали меня туда, где нет возможности видеться с вами, а теперь, когда я вернулась домой, вы плачете, вместо того чтобы радоваться и смеяться. Ведь я скоро снова уеду, и неизвестно, удастся ли нам еще когда-нибудь свидеться!

Она опять не выдержала, и рыдания сдавили ей горло. Госпожа Син стала утешать ее.

Затем матушка Цзя усадила Юань-чунь, и все по очереди представились ей. После этого Юань-чунь приняла во внешнем зале поздравления управляющих дворцами Нинго и Жунго, их жен и всех остальных служанок.

– Как много у нас родных! – со вздохом произнесла Юань-чунь, когда окончилась церемония. – Жаль только, что невозможно повидаться с каждым в отдельности!

– Ваших повелений ожидают родственники из семьи Сюэ и семьи Ван, а также Бао-чай и Дай-юй, – обратилась к ней госпожа Ван. – Они приходятся нам дальними родственниками, и мы не осмелились самовольно приглашать их сюда.

Юань-чунь распорядилась просить их. Тотчас же вошла тетушка Сюэ и хотела совершить церемонии, положенные при встрече с государыней, но Юань-чунь сделала ей знак не утруждать себя и всем остальным велела просто подходить к ней и рассказывать все, что им хотелось бы ей рассказать. Потом вошла служанка Бао-цинь, которую Юань-чунь взяла с собой во дворец, и поклонилась матушке Цзя. Матушка Цзя поспешно подняла ее, приказала отвести в отдельные покои и хорошенько угостить. Евнухи, распоряжавшиеся церемониями, наложницы государя, дворцовые прислужницы разместились во дворце Нинго и на половине, которую занимал Цзя Шэ, а здесь осталось три или четыре младших евнуха для разных поручений. Тогда мать, дочь и сестры стали рассказывать друг другу о себе, о домашних делах, обо всех событиях, которые произошли после того, как они расстались. Затем к занавеске, которой была завешена дверь, подошел Цзя Чжэн и, не входя в комнаты, отвесил низкий поклон и справился о здоровье Гуй-фэй.

– Даже в простой деревенской семье, где едят грубую пищу и одеваются в простую одежду, – сказала ему Юань-чунь, – дочь не лишена радости видеть своего отца. Я же пользуюсь богатством, но разлучена с родными и лишена такого счастья.

Цзя Чжэн, сам едва сдерживавший слезы, произнес в ответ:

– Живя среди кукушек и ворон, разве мечтал я о том, что доживу до счастья лицезреть феникса? Удостоившись небесной милости, вы прославили добродетели своих предков – а это и есть то лучшее, что может быть на земле, озаряемой солнцем и луной. Все добродетели предков, излившиеся на вас, коснулись меня и моей супруги. Нынешний государь, достигнув великих добродетелей, какие только способны рождать Небо и Земля[75], проявил невиданные милости, и если бы даже я истер в порошок мои печень и мозг, все равно этого было бы недостаточно, чтобы отблагодарить за них! Теперь мне каждый день с утра до вечера нужно заботиться только о том, чтобы доказать государю свою преданность и усердие по службе. Низко кланяясь, смиренно желаю совершенно мудрому государю десять тысяч лет здравствовать, ибо это было бы счастьем для народа Поднебесной. Государыня, обо мне и моей супруге не беспокойтесь! Лучше молитесь о том, чтобы еще обильнее излилась на вас драгоценнейшая любовь государя, старательно и прилежно выражайте ему свое уважение и почтение, дабы не оказаться неблагодарной за те милости, которыми вас щедро осыпает Высочайший.

Юань-чунь в свою очередь просила отца, чтобы он всегда был старательным по службе, а в свободное время заботился о своем здоровье и не беспокоился о ней.

– Всем беседкам, башням, террасам и павильонам, которые находятся в саду, названия давал Бао-юй, – продолжал между тем Цзя Чжэн. – Если нашлось какое-нибудь место, которое привлекло ваше внимание, я буду счастлив, если вы сами дадите ему название.

Услышав, что Бао-юй умеет сочинять надписи, Юань-чунь, сдерживая улыбку, сказала:

– Да, он в самом деле добился больших успехов!

Наконец, Цзя Чжэн удалился. Тогда Юань-чунь спросила:

– Почему не видно Бао-юйя?

– Мужчинам без дела не разрешается входить сюда, – ответила матушка Цзя.

Юань-чунь приказала позвать Бао-юйя, и один из евнухов тотчас привел его. Бао-юй совершил положенные церемонии, после чего Юань-чунь сделала ему знак приблизиться, взяла за руку, привлекла к груди и стала нежно гладить по голове.

– А ты намного вырос с тех пор, когда я видела тебя в последний раз, – говорила она.

Из глаз ее снова покатились слезы.

Тут подошли госпожа Ю и Фын-цзе и сообщили Юань-чунь:

– К пиру все уже подготовлено, просим вас, государыня!

Юань-чунь встала и велела Бао-юйю проводить ее в сад. Там уже были накрыты столы и горели фонарики.

Вступив в сад, они миновали места с надписями «Торжественное явление феникса», «Аромат яблонь среди зелени яшмы», «Виднеется флаг среди абрикосов», «Чистый аромат ириса», побывали в покоях, поднимались на башни, переходили ручейки, огибали горки и любовались открывающимися видами. Во всем видна была роскошь и красота, в каждой балке, в каждом столбике чувствовалась новизна и оригинальность.

Юань-чунь все хвалила, всем восхищалась, но просила впредь избегать таких чрезмерных расходов. Наконец, они подошли к залу, и Юань-чунь приказала всем садиться безо всяких церемоний. Начался пир. Матушка Цзя присела в дальнем конце стола, а госпожа Ю, Ли Вань, Фын-цзе подносили и убирали блюда и чашки.

Юань-чунь велела подать кисть и тушечницу, сама разложила полоски бумаги, чтобы написать названия для тех мест, которые ей больше всего понравились. Для сада она дала название «сад Роскошных зрелищ», для своих личных покоев – «Помни о милостях и думай о долге», а к этому названию соответственно написала парную надпись, которая гласила:

Кроме того, она заменила название «Торжественное явление феникса» на «павильон реки Сяосян», выражение «Аромат яблонь среди зелени яшмы» – на «Алая радость, зеленое счастье» и в соответствии с этим выражением дала название «двор Наслаждения розами». То, что прежде называлось «Чистый аромат ириса», она назвала «двор Ириса», а «Виднеется флаг среди абрикосов» переделала в «горную деревушку Хуаньгэ». Главная башня получила название «башни Величественного зрелища», восточная башня стала называться «покоями Узорчатой парчи», а западная башня – «покоями Скрытого благоухания». Юань-чунь придумала еще такие названия, как «терраса Ветра в зарослях осоки», «павильон Благоухающего лотоса» и многие другие. На досках, которые нужно было повесить над входами, она начертала: «Весенний дождь в цветах груши», «Осенний ветер в ветвях утуна», «Ночной снег в зарослях тростника». Она распорядилась не снимать прежние надписи и к ним сочинила стихи:

Окончив писать, Юань-чунь с улыбкой сказала сестрам:

– Вы знаете, что я не обладаю способностями сочинять стихи, и если я это сделала сейчас, то только под впечатлением живописных пейзажей. Но когда у меня будет свободное время, я непременно напишу «Записки о саде Роскошных зрелищ» и «Оду о свидании с родными» для того, чтобы запечатлеть в них события нынешнего дня. И я желаю, чтобы каждый из вас сочинил по одному стихотворению на тему всех надписей и не старался сделать их похуже моего, которое, кстати, очень посредственно. К тому же мне известно, что Бао-юй умеет сочинять надписи, которые могут только порадовать. Из всех мест в саду, которые я осмотрела, больше всего мне понравились два места – «павильон реки Сяосян» и «двор Душистых трав», а потом уже «двор Наслаждения розами» и «горная деревушка Хуаньгэ». Эти четыре места достойны того, чтобы их воспеть каждое в отдельности. Правда, парные надписи, которые прежде сочинили для этих мест, не вызывают возражений, но мне хочется, чтобы были сложены еще пятисловные уставные стихи. Я просто хочу проверить, не напрасны ли были мои старания, когда я учила вас в детстве.

Бао-юй первый кивнул ей и удалился обдумывать стихи. Надо сказать, что Ин-чунь и Си-чунь считали, что Тань-чунь обладает большими способностями, чем они, а Тань-чунь была убеждена, что Сюэ Бао-чай и Линь Дай-юй сочиняют стихи лучше ее. Но так как Юань-чунь велела сочинять всем сразу, они повиновались. Ли Вань тоже получила приказание сочинить четверостишие. Когда все было готово, Юань-чунь по порядку просмотрела стихи, написанные ее сестрами. Эти стихи гласили:

БЕСКРАЙНЕЕ СЧАСТЬЕ

ЧУДЕСНЫЙ ПРИРОДНЫЙ УЗОР

СПЛЕТАЮТСЯ ВМЕСТЕ УЗОРЫ ПРИРОДЫ

ЯВЛЕНИЯ ПРИРОДЫ – ОДНО ДРУГОГО КРАШЕ

ПЛЕЯДЫ ОГОНЬКОВ БЛАГОСЛОВЕНИЕ

НА КРАЕШКЕ МИРА ОБИТЕЛЬ СВЯТЫХ

Окончив читать, восхищенная Юань-чунь с улыбкой заметила:

– Стихи сестриц Бао-чай и Дай-юй поистине совершенны, и сестрам моим такого совершенства не достигнуть.

Надо сказать, что всю предыдущую ночь Дай-юй втайне мечтала о том, как она развернет свои удивительные таланты и затмит всех. Но неожиданно для нее Юань-чунь приказала каждому сочинить только по одному стихотворению. Дай-юй сочла неудобным нарушать повеление и писать больше, поэтому она написала одно стихотворение по пять слов в строке и этим ограничилась.

К этому времени Бао-юй еще не успел закончить свои стихи. Он написал лишь стихи на темы «павильон реки Сяосян» и «двор Душистых трав» и сейчас обдумывал стихотворение «двор Наслаждения розами», остановившись на фразе «Весна в эту пору окутана яшмой зеленой».

Бао-чай мельком пробежала эту фразу и, заметив, что на них никто не обращает внимания, потихоньку подтолкнула Бао-юйя:

– Ведь государыне не понравилось выражение «Аромат яблонь среди зелени яшмы», и она заменила его выражением «Алая радость, зеленое счастье». А ты опять употребил слова «зеленая яшма»! Разве она не подумает, что ты сделал это нарочно, наперекор ей? Ведь во многих древних стихах и рассказах говорится о листьях банана – вот и подумай, как переделать эту строку.

Бао-юй вытер пот со лба:

– Я сейчас не в состоянии вспомнить ни одной цитаты из древних книг!

– Ничего! Возьми слово «яшма» из выражения «зеленая яшма» и замени его словом «воск», и все будет в порядке, – улыбнулась Бао-чай.

– Откуда происходит выражение «зеленый воск»? – удивился Бао-юй.

Бао-чай прищелкнула языком и покачала головой:

– Ну и хорош! Если ты сейчас дошел до такого состояния, что будет с тобой, когда придется писать сочинение в золотом дворце?[77] Ты, наверное, забудешь, что такое Чжао, Цянь, Сунь, Ли![78] Неужели ты не помнишь, что в стихах тайского поэта Хань И есть строка о банане, в которой говорится: «Свеча застыла, дыма нет, засох зеленый воск»?

Бао-юйя сразу будто осенило, он улыбнулся и сказал в ответ:

– Вот я дурак! Готовую фразу не мог вспомнить! Поистине, сестрица, ты «одним иероглифом все исправила»! Отныне я буду называть тебя не сестрицей, а учителем.

– Ты не торопишься закончить! – засмеялась Бао-чай. – Только и знаешь, что болтать «сестра», «сестрица»! Кто твоя сестра? Твоя сестра та, которая сидит на возвышении в желтом халате!

Она захихикала и отошла в сторону, чтобы больше не отвлекать Бао-юйя, и Бао-юй наконец закончил стихотворение. Теперь у него было три стихотворения.

Дай-юй, которой не удалось развернуть свои способности, в душе была недовольна. Заметив, что Бао-юй очень сосредоточенно думает, она потихоньку подошла к краю стола и увидела, что Бао-юйю не хватает еще одного стихотворения на тему «Виднеется флаг среди абрикосов». Тогда она попросила Бао-юйя переписать три уже готовых стихотворения, а сама тем временем сочинила четвертое, написала его на полоске бумаги, свернула в комочек и бросила Бао-юйю.

Бао-юй развернул бумажку и, как только стал читать, сразу убедился, что это стихотворение в десять раз лучше тех трех, которые он только что написал. Он быстро переписал и его уставным почерком и подал Юань-чунь.

Юань-чунь прочла:

ТОРЖЕСТВЕНННОЕ ЯВЛЕНИЕ ФЕНИКСА

БЛАГОУХАНИЕ ДУШИСТЫХ ТРАВ ВЕСНОЙ

АЛАЯ РАДОСТЬ, ЗЕЛЕНОЕ СЧАСТЬЕ

ВИДНЕЕТСЯ ФЛАГ СРЕДИ АБРИКОСОВ

Прочитав стихи, Юань-чунь осталась довольна и сказала:

– Он в самом деле сделал огромные успехи.

Однако потом добавила, что из всех четырех стихотворений «Виднеется флаг среди абрикосов» – самое лучшее, и, взяв кисть, переделала надпись «горная деревушка Хуаньгэ» на «деревушка Благоухающего риса». Затем она велела Тань-чунь набело переписать все только что сочиненные стихотворения и приказала одному из евнухов отнести их во флигель. Там эти стихи прочли Цзя Чжэн и другие мужчины, и все они восхищались. Кроме того, Цзя Чжэн преподнес Юань-чунь «Оду о свидании с родными».

Затем Юань-чунь распорядилась угостить Бао-юйя и Цзя Ланя.

Надо сказать, что Цзя Лань в это время был еще совсем мал и, приветствуя Гуй-фэй, совершал церемонии, подражая матери и дяде.

Между тем Цзя Цян уже привел девочек-актрис и имеете с ними у входа нетерпеливо ожидал начала представления. Вдруг он увидел евнуха, который прибежал из верхних комнат и сказал ему:

– Стихи сочинять уже окончили, скорее давайте программу представлений.

Цзя Цян тотчас же передал ему программу, а вместе с нею именной список двенадцати девочек-актрис.

Для представления были избраны акты: «Веселый пир», «Моление о ниспослании искусства в шитье», «Судьба бессмертного» и «Улетевшая душа»*.

Цзя Цян поспешно сделал приготовления, и вскоре представление началось. Песни звучали так оглушительно, будто раскалывались камни, а в танцах была такая стремительность, словно их исполняли демоны. Хотя играли всего-навсего переодетые девочки, в игре их чувствовалось искусство, они неподдельно передавали скорбь и радость.

Едва окончилось представление, появился евнух с золотым блюдом, наполненным сладостями, и спросил:

– Кто из вас Лин-гуань?

Цзя Цян сразу понял, что все эти угощения присланы для Лин-гуань. Он поспешно принял подарок, а Лин-гуань велел низко поклониться.

Евнух продолжал:

– Гуй-фэй велела передать: «Лин-гуань необычайно хороша, и пусть она исполнит еще два акта по своему желанию».

– Слушаюсь! – поспешно сказал Цзя Цян и приказал Лин-гуань исполнить акты «Прогулка в саду» и «Прерванное сновидение».

Лин-гуань заупрямилась, так как считала, что эти акты не входят в ее роль, и настояла на том, чтобы исполнить «Взаимный сговор» и «Перебранку». Цзя Цян ничего не мог с ней поделать и вынужден был уступить.

Юань-чунь осталась очень довольна игрой Лин-гуань и наказала:

– Не слишком утомляйте эту девочку и хорошенько учите ее!

Она подарила Лин-гуань два куска шелка, два кошелька и золотой и серебряный слитки.

Вскоре Юань-чунь подала знак прекратить пир и отправилась осматривать те места, где до сих пор еще не была. Прохаживаясь по саду, она неожиданно увидела буддийский храм, окруженный горами. Она торопливо омыла руки, вошла в него, воскурила благовония и стала кланяться Будде. Тут же она придумала и название для храма: «Лодка милосердия в море страданий». Все находившиеся здесь буддийские и даосские монахини были осыпаны ее щедрыми милостями.

Потом перед Юань-чунь предстал один из евнухов и доложил:

– Подарки приготовлены, прошу вас, государыня, все проверить и вручить.

С этими словами он подал Юань-чунь список подарков. Она внимательно прочла его, но не сделала никаких замечаний, а только приказала раздать все, как записано. Евнух удалился исполнять ее повеление.

Матушка Цзя получила два жезла жуи[79] – один золотой, другой из яшмы, затем посох из ароматного дерева, кедровые четки, четыре куска лучшего дворцового атласа богатства и знатности, четыре куска шелка счастья и долголетия, десять слитков червонного золота и десять слитков серебра. Госпожа Син и равные ей по званию и возрасту получили то же самое, за исключением жезлов жуй, посоха и четок.

Цзя Цзин, Цзя Шэ, Цзя Чжэн и другие получили по две книги, написанных императором, по две коробки дорогой туши, по две золотых и по две серебряных чашки, а также ткани на одежду, как и матушка Цзя и другие женщины.

Бао-чай, Дай-юй и остальные сестры приобрели по новой книге, по драгоценной тушечнице и по две пары золотых и серебряных слитков новой, оригинальной формы.

Бао-юйю и Цзя Ланю досталось по два золотых и серебряных шейных обруча и по две пары золотых и серебряных слитков.

Госпожа Ю, Ли Вань и Фын-цзе получили по четыре золотых и серебряных слитка и по четыре куска шелка.

Кроме того, было роздано двадцать четыре куска различных тканей и пятьсот связок монет в награду мамкам, нянькам и остальным служанкам, которые прислуживали матушке Цзя, госпоже Ван и барышням.

Цзя Чжэнь, Цзя Лянь, Цзя Хуань и Цзя Жун получили в подарок по куску шелка и по паре слитков золота и серебра.

Помимо этого, сто кусков разноцветного шелка, тысяча лян серебра, несколько кувшинов дворцового вина было роздано в награду людям, которые присматривали за устройством сада, делали украшения, фонари и ставили пьесы. Поварам, актерам, музыкантам, певцам и всем второстепенным лицам было выделено триста связок медных монет.

После того как все получившие подарки выразили Гуй-фэй благодарность за оказанную милость, главный евнух возвестил:

– Государыня, время уже позднее, осмелюсь просить вас сесть в коляску и возвратиться во дворец.

Юань-чунь готова была заплакать от огорчения, но она заставила себя улыбнуться, взяла за руки матушку Цзя и госпожу Ван и несколько раз повторила им:

– Не беспокойтесь обо мне! Заботьтесь о своем здоровье! Не надо печалиться! Ведь милость Высочайшего беспредельна, и вам разрешается видеться со мной один раз в месяц во дворце. Но если в будущем году государь снова разрешит мне навестить родных, не расточительствуйте так, не делайте чрезмерных расходов!

Рыдания сдавили горло матушки Цзя, и она не могла произнести ни слова. Юань-чунь не хотелось расставаться с родными, но она не могла нарушить порядок, установленный при императорском дворце, и ей пришлось скрепя сердце сесть в коляску.

Матушку Цзя и госпожу Ван после отъезда Юань-чунь насилу утешили, почтительно взяли под руки и увели из сада.

Если вы не знаете, что произошло после отъезда Юань-чунь, прочтите следующую главу.

章节结束