Княгиня провела в полубреду несколько часов. Прибывший в дом Лопуховых семейный врач рекомендовал ей абсолютный покой. В три часа ночи у княгини начался жар. Доктор сделал ей укол, опасаясь ухудшения.

Надежде Федоровне снился странный тяжелый сон. Нищие окружили ее и с жадностью тянули к ней свои грязные руки. Толпа расступилась, и перед ней выросла фигура бродяги с окровавленным лицом. Он опустился перед ней на колени и протянул руки, прося о помощи: «Зачем же так, сестричка?» – вновь и вновь повторял он, и в глазах его не было ненависти – только тоска и затаенная обида.

Она металась в постели, пытаясь избавиться от навязчивых видений. Княгиня вглядывалась в лицо, которое становилось до боли знакомым. Сердце разрывалось на части: она узнавала своего старшего брата Алексея. Ей хотелось броситься к нему, обнять, утешить, но он исчезал, а на его месте появлялся другой – извозчик с жестокими глазами. И будто то был Николай. Он стоял, ухмыляясь, а у самого на лице была такая же рана.

Наконец княгиня очнулась от резкого запаха нюхательной соли. Она с трудом открыла глаза, обводя спальню мутным взглядом.

Окна были плотно занавешены, в дальнем углу тускло горел ночник. Княгиня перевела взгляд на маленького щупленького старичка лет шестидесяти с жиденькой бородкой – семейного врача Лопуховых. Заметив, что Надежда Федоровна пришла в себя, доктор широко улыбнулся.

– Франц Фридрихович, – чуть слышно проговорила она, облизывая пересохшие губы.

– Совершенно верно, – доктор кивнул головой с ярко выраженным немецким акцентом, убирая соль в большой кожаный портфель. – Ну, как чувствует себя наша пациентка? – Старик придвинул стул ближе к кровати и, заботливо взяв руку княгини, стал нащупывать пульс. – Так-с, – бурчал он себе под нос, следя за стрелкой золотых часов на цепочке. В спальне воцарилась тишина. Надежде Федоровне показалось, что даже ее горничная, должно быть, слышит стук ее сердца.

– Ну, ничего, – словно разговаривая сам с собой, вздохнул Франц Фридрихович, – Пульс все же учащенный. Теперь вам надо беречься.

– Что со мной? – спросила княгиня слабым голосом.

– Всему свое время, – таинственно улыбнулся доктор. – Всему свое время.

Надежда Федоровна хотела приподняться, но почувствовала сильное головокружение.

– Лежите, лежите, – обеспокоенно проговорил Франц Фридрихович. – Вы еще слишком слабы. В вашем-то положении… Подождите еще пару деньков…

– В моем положении? – переспросила княгиня, растерянно глядя на врача. – Я хочу знать, что со мной. Я готова к худшему! Скажите!

– Ну хорошо, – наконец промямлил доктор, удовлетворенно кивая. – Думаю, новость порадует вас и придаст вам сил, которые теперь так необходимы. – Княгиня нетерпеливо слушала.

– Вы, моя дорогая, в положении-с, – старичок довольно причмокнул.

– Что вы такое говорите? – княгиня почувствовала, как снова теряет чувство реальности.

– Да, да. Ждите прибавления, mein Schatz[19], – торжественно повторил врач.

Поняв, что означают эти слова, княгиня издала глухой стон. В том, что это был ребенок Воронихина, она не сомневалась ни секунды.

– А мой муж… Антон Ильич… где он? – глухо спросила она.

Она сходила с ума от одной лишь мысли о том, что произойдет, если он узнает… или, может быть, уже знает…

– Князь Лопухов еще не изволили приехать, – горничная несмело подала голос, напоминая о своем присутствии.

Надежда Федоровна облегченно вздохнула.

Значит, еще не все потеряно. Она еще успеет что-нибудь придумать.

– Прошу вас не говорить ему об этом, – чуть слышно произнесла княгиня. – Эту новость он должен узнать от меня.

Она улыбнулась. Но в ее улыбке скрывалось столько муки, что если бы Франц Фридрихович заметил это, то ужаснулся бы.

– Да, да, конечно, – он радостно закивал. – Я и не думал лишать вас этой привилегии!

Княгиня закатила глаза. Она чувствовала всепоглощающую усталость.

– И помните, моя дорогая, – говорил доктор на прощание, давая своей пациентке последние указания, – Sie brauchen Ruhe[20]. В вашем теперешнем состоянии отдых вам просто необходим.

Надежда Федоровна чуть заметно кивнула.

– Лиза, ступай проводи Франца Фридриховича, – княгиня желала, чтобы ее оставили одну.

Теперь она была слишком слаба, чтобы о чем-то думать. Ей так хотелось покоя, она все решит завтра.

А может быть, ей это просто снится? Может быть, это один из ее кошмаров, и вскоре она проснется и все забудет?

«Ребенок, – лихорадочно размышляла она, – ребенок Андрея. Я не хочу его, у меня не будет этого ребенка!»

Она откинулась на подушки и зажмурила глаза, внутренне сжавшись.

Ночью ей снился чудный сон. Она сидела на веранде своей подмосковной усадьбы, прячась от знойного, палящего солнца в тени старого раскидистого дуба. Теплый ветер обдувал ее разгоряченное лицо, играя складками белого летнего платья. Слабый порыв ветра доносил до ее слуха детские голоса.

Княгиня хотела оглянуться, но приятная всепоглощающая слабость не давала сил пошевелить ни единым мускулом. Она испытывала ни с чем не сравнимую легкость, ей казалось, что она может летать. Еще нигде она не была так счастлива, как здесь.

Все еще пребывая в объятиях грез, она улыбалась своим фантазиям, которые быстро ускользали с приближением дня. Но сознание не замедлило вернуть ее в мрачную действительность. Улыбка быстро слетела с бледного лица княгини. В одно мгновение, подобно тысячам ядоносных жал, мозг пронзили мысли о наказании и расплате.

«За что? За что?» – она знала, что была виновата, и сама подписала себе приговор. Но такое наказание она не могла себе представить. Она отказалась от любви ради пресловутого долга, смирившись со своей участью. Но этого оказалось мало! Она должна быть наказана за то, что так долго сопротивлялась неизбежному. И кто же станет орудием ее наказания? Ее собственный ребенок, обреченный быть бастардом.

«А Сашенька? – княгине стало дурно от охвативших ее предчувствий. – Что станет с ним?» Что, если Антон Ильич решит забрать его у матери? Она не переживет этого!

Разыгравшееся воображение рисовало ей ужасающие картины будущего – одну страшнее другой, в то время как настоящее все глубже погружалось во мрак бессознательного.

Раскаяние жгло ее словно каленое железо, но то было раскаяние из-за неизбежного разоблачения. Она знала это и не обманывала себя.

А Антон Ильич? Их брак окончательно разрушен. Ничего нельзя было вернуть. Даже если князь простит, то сама она никогда не простит ему того, что он позволил собственной жене опуститься до измены. Разве он не видел, как нужен ей? Почему он не разрешил ей любить себя? Почему был так холоден?

А общество? Как же эти великосветские завистники будут торжествовать! Нельзя жить в грязи и не замараться. Но для общества одно дело – легкая интрижка, и совсем другое – скандал в одном из богатейших семейств Петербурга. Этого ей никогда не простят.

Она должна во что бы то ни стало избавиться от давящего груза собственной вины – она должна рассказать мужу все без утайки, и пусть он решает ее судьбу, как делал это на протяжении семи долгих лет их несчастливого супружества. Она больше не могла нести эту тяжесть одна, ей необходимо было разделить ее с кем-то. Пусть он решит, а она положится на его великодушие.

Шум за дверью мгновенно отвлек ее от тяжелых дум. Первая мысль была о муже. Она не могла сейчас его ни видеть, ни тем более объясняться с ним. Княгиня в нерешительности кусала губы, страшась мучительных вопросов и еще более мучительной лжи.

Однако на пороге она увидела собственного сына, который, словно маленький запуганный зверек, жался к двери, боясь сделать шаг. Он с благоговейным ужасом вглядывался в мертвенно-бледное лицо матери, пытаясь разглядеть столь дорогие ему черты.

Сашенька всхлипнул, и сердце княгини растаяло. Внезапно все ушло – страх, боль, муки совести. Осталась лишь бесконечная любовь к сыну, ради которой она была способна на любые жертвы.

– Сашенька, – она тихо позвала ребенка, протягивая к нему тонкие слабеющие руки.

Голос матери, такой родной и ласковый, словно разбудил его. Мальчик встрепенулся.

– Мама… – он несмело шагнул к ней.

– Да, милый… – княгиня слабо улыбнулась. – Иди ко мне, мой дорогой.

– Мама! – Сашенька не выдержал и, громко вскрикнув, бросился к матери. Он сильно-сильно прижался к ее груди, чтобы всем своим существом ощутить ее близость.

– Мамочка, мама… Я… Я так… Лю… люблю… тебя! – всхлипывал он, утирая слезы рукавом бархатной куртки. – Я так боялся, что ты умрешь!

Она взяла его маленькое личико в свои ладони и расцеловала, потом приложила руку к его груди и сказала:

– Я буду всегда с тобой… Что бы со мной ни случилось… вот здесь… – Надежда Федоровна прижалась щекой к голове сына и обняла его. – Все хорошо, – тихо прошептала она, убаюкивая его.

Княгиня испытывала безграничную нежность. Им так хорошо вместе, а что, если судьба пожелает разлучить их? Нет…

Она еще крепче прижала сына к груди. Они долго сидели, не смея пошевелиться. Княгиня почувствовала, как Сашенькины объятия ослабели: мальчик заснул. Переживания сильно утомили его, и теперь он тихо дремал, защищенный от опасностей внешнего мира в ласковых и надежных объятьях матери. Княгиня прижалась щекой к его головке и тихо, беззвучно заплакала.