Сумрак ворвался в тихий, безмятежно дремлющий край, окутав его траурным покрывалом приближающейся ночи. Медленно, еле уловимо по небу плыли облака, оставляя на земле тени, скользящие по некошеной желтеющей траве. На ветвях березы одиноко качалась иволга, тоскливо вглядываясь туда, куда солнце уносило тепло. С такими вечерами уходит лето…

Большая помещичья усадьба одиноко раскинулась под кронами высоких тополей. Белые колонны едва удерживали громоздкий фронтон; деревянные флигели, расположившиеся с его правой стороны, покосились и заросли чертополохом. Створки окон на первом этаже были распахнуты, и по комнатам гулял сквозняк. Старый обветшалый дом, тенистый сад с заросшими бурьяном аллеями – все это унылое великолепие так естественно вписывалось в пейзаж средней полосы России, что казалось, было создано не человеком, а самой природой. Ничто здесь не напоминало о наступлении последней четверти ХIX века, все было окутано печалью, в одиночестве и безмолвии, без движения, без жизни. Что-то шевельнулось в воздухе: случайный порыв по-осеннему холодного ветра унес с собой остатки затухающего дня.

Темное пятно вдали медленно приобретало очертания четырехместного крытого экипажа. Несущиеся во весь опор лошади поднимали столбы пыли. Изморенные долгой дорогой, они гнали из последних сил. Скрип рессор и топот копыт нарушали тишину и спокойствие вечера.

Прошло совсем немного времени, прежде чем пыльный экипаж въехал на центральную аллею и остановился перед парадным подъездом. Из экипажа вышел мужчина лет тридцати с небольшим. Он был высокого роста, широк в плечах, держался прямо и немного надменно, но без резкости в небрежных размеренных движениях. Густые темно-русые волосы были коротко острижены и зачесаны назад. Черты его лица – темные, глубоко посаженные глаза, густые брови, одна чуть выше другой, правильной формы нос, широкий подбородок – все говорило о железной воле и упрямстве.

Мужчина был одет по последней моде в дорогой твидовый костюм свободного кроя, на глаза надвинута мягкая фетровая шляпа. Ему было достаточно взгляда, чтобы оценить значимость тех изменений, которые произошли здесь за годы его отсутствия.

Между прошлым и настоящим усадьбы лежала пропасть. От проницательного взгляда не ускользнула ни единая мелочь. Теперь поместье производило гнетущее впечатление. Когда-то знаменитая своими размерами и роскошью усадьба стояла в руинах. Что-то сильно кольнуло его в самое сердце и разлилось по венам: оцепенение от тоски.

Но то была минутная слабость. Сантименты – удел стариков. Он нахмурился, и на лбу выступили чуть заметные морщинки.

Молодой граф Шувалов тяжело вздохнул и, помедлив несколько секунд, вошел в дом. Под ногами скрипнули половицы.

Он с трудом вглядывался в темноту прихожей, но через мгновение глаза привыкли к сумраку. Он узнал старую палисандровую мебель, пылившуюся по темным углам, комоды, шкафы, в которых хранились давно забытые вещи. Фигуры знаменитых предков надменно и с презрением смотрели с портретов на своего незадачливого потомка.

На старом комоде в окружении дешевых старомодных безделушек он случайно заметил камерный портрет сорокалетней женщины в белом. Она была изображена с высокой прической, какие носили в середине века. Горностаевая горжетка небрежно накинута на узкие худые плечи, на груди – жемчужное ожерелье. Женщина смотрела на него своими большими серыми с поволокой глазами, в которых одновременно читалась надменность и невыразимая тоска. Узкая полоска бледных, плотно сжатых в нервной улыбке губ, тонкая шея, уже тронутая незаметно приближающейся осенью, длинные пальцы и полупрозрачные в своей бледности кисти рук… – Шувалов запомнил ее именно такой…

Он взял портрет в руки, чтобы лучше рассмотреть знакомое родное лицо матери, бывшей к нему такой жестокой. «Елена Павловна Шувалова, урожденная Луцкая». К горлу подступил комок. Шувалов еще раз огляделся. Похоже, никто не заметил его приезда.

Граф сделал несколько шагов и неожиданно услышал грозное рычание. Прижав уши и злобно оскалившись, старая рыжая борзая медленно приближалась к Шувалову.

– Арго, это ты? Не признала меня! – молодой граф приблизился к собаке и протянул к ней руку, чтобы потрепать по холке. Борзая сначала огрызнулась, потом вдруг застыла на месте, принюхиваясь. Неожиданно собака резко взвизгнула, заискивающе заскулила и, отчаянно виляя хвостом, бросилась к старому хозяину.

– Арго, ко мне! – послышался сиплый голос. – Ах ты, анафема! – Шувалов различил шаркающие шаги старого слуги, который теперь с трудом передвигал ноги.

– Кто здесь? – угрожающе крикнул вошедший, с трудом вглядываясь в темноту прихожей. – Денис, ты?

Шувалов долго не отзывался. Ему вдруг страстно захотелось забыть о прошедших годах и снова окунуться в беспечную юность. Он хотел насладиться этим безвременьем; стать неузнаваемым, чтобы исчезли все правила и различия. Ему было приятно окунуться в воспоминания, навеянные видом старого пса и старика Осипа, его бывшего гувернера. Несмотря на морщины, лицо старика по-прежнему светилось заботой. Как часто в детстве эти глаза были спасением от неприступной холодности матери!

– Ваше сиятельство… Николай Федорович! – дрожа от охватившего его радостного волнения, воскликнул старик, наконец узнав в незнакомце молодого графа. – А я-то сослепу не признал вас, прости господи!..

Осип вдруг начал бормотать что-то себе под нос, разводя руками и качая головой. Ему хотелось пожаловаться своему воспитаннику на жизнь, на безвозвратно ушедшее время. Однако от волнения старик так и не смог сказать того, что было у него на душе.

– Николай Федорович, ну хоть плечико поцеловать, барин… – старичок расчувствовался, едва сдерживая слезы. Шувалов крепко обнял его. На секунду с него слетели напряжение и тревога, которые он накопил за время своего путешествия.

– Ты таки дождался меня, милый мой старик, – тепло проговорил Шувалов.

– Ах, Николай Федорович, а я уже не чаял увидеть вас на своем веку! – лепетал Осип.

– Ну-ну, будет, будет. – Шувалову захотелось немного остудить его пыл. Это был лишь минутный порыв – дань воспоминаниям молодости.

Тем временем извозчик внес в дом немногочисленный багаж графа.

– Куда прикажете? – пробурчал он, недоверчиво оглядываясь по сторонам.

– Оставьте здесь, – распорядился Шувалов, сунув ему в руку несколько монет.

Осип глядел на кучера с явным неодобрением. Во всех чужаках ему виделись мошенники. Наконец, когда все было улажено, граф Николай Федорович смог перевести дух.

– Как домашние? – Шувалов с трудом сохранял спокойствие. Он не видел отца более пяти лет. После смерти матери граф почти порвал с собственной семьей. Лишь редкие письма сестры, полные презрения и ненависти… Последнее он получил три месяца назад.

– Ах, Николай Федорович… – старик тяжко вдохнул, утирая тыльной стороной ладони слезящиеся глаза. – После удара совсем плох был ваш батюшка… Никто уже не верил, что он оправится…

– А что Наденька?

Шувалов заметил, как просветлело лицо старика при упоминании имени графини.

– Ах, Николай Федорович, – с охотой залепетал он, – Надежда Федоровна – наш ангел-хранитель. Ее заботой и молитвами мы еще живы.

Шувалов грустно усмехнулся. Ему вдруг вспомнились письма сестры, ее презрительно-высокомерный тон, ее обвинения и упреки, ее мелочность и обидчивость.

Возможно, на то были свои причины.

– Ну и где же ее сиятельство? – спросил Шувалов, язвительно усмехнувшись. Осип широко улыбнулся молодому графу той наивной улыбкой, какая бывает у стариков, впадающих в детство или в беспамятство.

– Графиня намедни уехала в Москву, – отвечал он. – Мы ведь не ждали вас раньше завтрашнего дня.

– А отец? Он у себя?

– Федор Савельевич уже легли, – Осип вздохнул. – Я прикажу доложить…

– Нет-нет… – Николай Федорович остановил слугу. – Не нужно его беспокоить. Лучше завтра утром, – мрачно добавил граф.

Осип кивнул.

– Я очень устал…

Казалось, только теперь Шувалов почувствовал всю тяжесть прошедшего в дороге дня.

– Комнаты готовы, пожалуйте, – медленно проговорил старик.

Шувалов поднялся по широкой лестнице на второй этаж и прошел по длинному темному коридору. В суете он забыл попросить у Осипа керосиновую лампу, но теперь ему не хотелось возвращаться. Дверь комнаты пришлось искать в потемках. Но поиски не заняли много времени: память бережно хранила воспоминания прошлых лет. Он и теперь мог сказать, какая из комнат служила для приема гостей, какая была предназначена для отдыха, а какие помещения принадлежали матери…

С этой усадьбой было связано слишком много. Вероятно, именно поэтому он помнил все до мельчайших деталей.

Шувалов вошел в комнату, плотно затворив за собой дверь. Только теперь он мог вздохнуть с облегчением. Граф закрыл глаза, прислонившись к двери, и вдохнул столь знакомый ему запах палисандровой мебели, смешанный со сладковатым запахом мяты, шиповника и мелиссы, которые росли под его окнами. Он подошел к окну и распахнул створки. Солнце окончательно скрылось за горизонтом, небо хмурилось, пахло свежестью и прохладой последнего летнего месяца. Шувалов разделся, быстро лег и тут же забылся крепким сном.