Каждый вечер я занимаюсь спортом. Хотя мои тренировки больше похожи на насилие: я включаю видео известной девушки и занимаюсь вместе с ней до головокружения. Обязательно обматываюсь пищевой пленкой и пью очень много воды с лимоном. В весах снова есть батарейки, и каждое утро я начинаю с того, что молюсь на отвесы.
Счет калорий, вода вместо завтрака и ужина… Все это снова является частью меня. Полугодовая ремиссия закончилась, и хорошо, что я не успела привыкнуть к ней. Все ритуалы такие знакомые и хорошо изученные, что становится тошно от всего этого. Я вновь не хочу просыпаться потому, что мой день состоит из борьбы: с друзьями, лишними килограммами, мозгом, который только и делает, что думает о еде.
А еще он постоянно думает об Элиане, хотя я приказываю ему заткнуться. И на эти приказы слишком болезненно отзывается избитое сердце. Жизнь ни хрена не прекрасная штука. Это чертова клетка со львами, только вместо животных на тебя нападают собственные демоны. И пока что я проигрываю, позволяя отрывать от себя куски плоти и души.
– Нет, Элиан, дохлый номер, – говорю я, отлипая от тетради. – Тучи закрыли весь обзор.
Мы стоим на крыше нашего кампуса, на которую пускают студентов специально для занятий по астрономии. Нам нужно увидеть какие-то планеты, но, кажется, профессор Диего сказал это в шутку, чтобы проверить нашу эрудицию. Мы явно провалились.
Мало того что задание слишком странное, так еще и Мадрид впервые за несколько месяцев заволокли грозовые тучи. Небо черное, ветер нещадно хлещет по лицу и телу, а Элиан пытается сквозь складную трубу разглядеть хоть что-нибудь. Он одолжил ее у друзей, чтобы облегчить задание.
Я вижу, как от его действий на бетонный пол падает какой-то маленький шурупчик.
– Боб Строитель, ты ломаешь технику, – говорю я сквозь смех, потому что этот придурок резко замирает и медленно опускает подзорную трубу в рюкзак, чтобы не доломать ее.
– Ты ничего не видела, Ева. Оно сразу было сломано. – Я смеюсь еще громче, прячась от ветра за его спину. Он тут же разворачивается и обнимает меня, прижимаясь щекой к моей макушке. Мои руки остаются сложенными под подбородком.
– Ты давишь мне на голову. И вообще, за твоей спиной мне не дуло, – ворчу я.
– Но так теплее, правда? – Он потирает лицо о мою голову, подобно коту. – Ну, что скажем профессору?
– Давай будем выступать не первые. Посмотрим, что сделали другие, и будем импровизировать. Забей нам четвертое место. – Он кивает, и я вижу, как на его нос падает крупная капля дождя.
– Ты просто гений, блондиночка.
Тут же я ощущаю мелкий удар дождя и на своей коже, зачем-то поднимая голову к небу: видимо, хочу убедиться, что дождь начинает идти не с пола. Капель становится все больше, но мы продолжаем стоять и намокать, наблюдая за небом. Это выглядит слишком красиво и как будто гипнотизирует.
Я опускаю голову и замечаю, как капли медленно стекают по шее Элиана, мягко очерчивая кадык. Черт возьми, вот что по-настоящему гипнотизирует, а еще заставляет меня чувствовать возбуждение – хотя о существовании такой функции в организме я забыла уже давно. Ну, знаете, когда ты ненавидишь свое тело, то либидо просто собирает свои вещи и уходит в закат.
Я прихожу в себя, когда слышу первый раскат грома, которого до ужаса боюсь. Я взвизгиваю и бегу к выходу с крыши, слыша смех Элиана, который пытается меня поймать. Мы поспешно скрываемся внутри, сразу же спускаясь на этаж ниже.
Оказывается, я промокла до нитки, и дрожь начинает пробирать все тело. Я стараюсь отлепить от ног противную и тяжелую джинсовую ткань, которая неприятно стягивает кожу.
– Эй, ты заболеешь. – Элиан опускает мне на плечи свой бомбер с логотипом нашего университета.
– Ты делаешь только хуже, он ведь тоже мокрый, дурашка.
– Я пытаюсь заботиться о тебе. – Элиан грустно хмыкает.
– Зачем ты делаешь это? – Я поднимаю голову и вижу, как белая майка подчеркивает мышцы его груди, красиво оттеняя еще и кубики пресса.
Я смотрю на его торс, не в силах оторвать взгляд. Как художнику, мне очень нравится эта игра кожи и мокрой ткани. Я стараюсь запечатлеть картину, чтобы нарисовать ее масляными красками. Хочу, чтобы она висела над моей кроватью. А еще лучше – осталась во мне выжженным клеймом в память об этом моменте тишины и неведомой нежности.
– Потому что хочу. – Я прижимаюсь к нему всем телом, не контролируя это. Мои руки неведомым образом оказываются на его крепкой груди, и я чувствую, как под пальцами стучит его сердце в унисон моему.
Если бы я была нормальной, то сейчас мы могли бы переспать. Если бы со мной все было хорошо, то я бы открылась ему, позволяя выпить себя до дна. Но я не могу переступить через собственное тело и мысли.
Кажется, что я знаю его, но на самом деле это не так. Я не могу утонуть в его серых глазах, потому что он не станет моим берегом. А сама я не в силах выбраться на сушу после шторма по имени Элиан Ньето.
– Пора идти, ты совсем замерзла. – Хриплый голос Элиана разносится около уха. Он отлепляет от себя майку, и я обращаю внимание на его левую руку, испещренную маленькими татуировками.
– А что они означают? – Я мягко обвожу контур полумесяца на внутренней стороне его бицепса.
– Все это – мой бунт против родителей. Специально набивал много красивых рисунков, чтобы злить их. Никакого смысла нет, кроме, пожалуй, вот этой летучей мыши. – Он указывает на силуэт с раскрытыми крыльями. – Ассоциируется у меня с плаванием, ведь когда плывешь баттерфляем, руки раскрываются подобно крыльям.
Я продолжаю поглаживать его руку, наблюдая, как кожа покрывается тысячами маленьких точек. Глаза опускаются ниже, и я замечаю выпуклость в его мокрых джинсах. И этот вид заставляет гореть меня изнутри рубиновым костром, который охватывает бедра и грудь. Элиан слегка проводит носом по моему виску, ласково поглаживая. Губы слишком близко к моей щеке. Настолько, что я чувствую его неспокойное дыхание и впитываю это каждой клеточкой кожи.
Мне так хочется, чтобы он поцеловал меня, что я готова умолять его сделать это. Но он медлит. Может быть, просто не хочет. И это осознание ударяет кирпичом по голове, напоминая, что я еще недостаточно похудела для такого, как Элиан.
– Да, нам действительно пора. – Нужно заканчивать эту игру, в которой я проиграла еще до старта.
Все наши слова тонут в глубине противоречий, и мы оба ощущаем это. Я первая нахожу в себе силы двинуться дальше вниз по лестнице, закусывая губу от молчания.
И знаете что? Лучше кричать так, чтобы срывался голос и трескались окна, чем молчать, когда слова крутятся на кончике языка.
После нашего провального задания у профессора Диего я продолжила избегать всех друзей, еще больше отдаляясь от Элиана. Не знаю, сколько времени прошло, потому что все дни превратились в сплошной поток самоистязания и желания сорвать с себя кожу живьем.
Несколько раз я горько плакала, включая в душе сильный поток воды, чтобы Ноан не слышала. А все потому, что Элиан какое-то время моей молчанки присылал мне смешные видео, рассказывал всякие глупости, вел со мной диалог так, как и всегда. А потом, заметив мое игнорирование, перестал делать это. А еще прекратил желать мне доброго утра и сладких снов.
Он больше не пытался поймать меня в кампусе и не пробовал поговорить со мной между упражнениями на плавании. Он устал и решил больше не стараться. Я могу его понять, правда. Тяжело стучаться в закрытую дверь. И вроде бы своим поведением я добивалась именно этого, но почему тогда так больно видеть его сухой кивок в коридорах и неискреннюю улыбку на тренировке, когда он подплывает к бортику?
А еще поводом для слез стало то, что я увидела, как он приехал на лекцию с Хейли, девушкой с его курса. Они держались за ручки и обнимались перед тем, как попрощаться. А еще он очень мило трогал ее волосы, пока она что-то рассказывала ему. Прямо как было со мной.
И это, сука, больно, хотя мы ничего друг другу не обещали никогда. Тем более я знала, что он тот еще бабник. Тогда почему эти факты никак не помогают не рыдать в душе, как последняя неудачница?
Я думаю, что все это время была помехой между ним и другими девушками, ведь постоянно была рядом. И это доставляет дискомфорт. Я начинаю прокручивать в голове наше общение и цепляться к его незначительным словам и действиям, которые теперь ощущаются как намеки, что я ему надоедала. Все это я воспринимаю как личный проигрыш, потому что снова Ева Кабельо осталась за бортом. Снова выбрали не меня.
– Эй, ты там в порядке? Я принесла еще воды, – говорит Ноан, стоя за дверью нашей ванной комнаты. Я же обнимаюсь с унитазом не первый час: кажется, уже успела выплюнуть несколько важных органов. – Милая, я захожу.
Подруга аккуратно открывает дверь, держа в руке большой стакан воды и влажное полотенце. Ноан одета в любимый коричневый халат и серые тапки с мордочкой корги. Ее лицо выглядит таким обеспокоенным и испуганным, что я испытываю укол вины. Она быстро снимает банное полотенце с крючка и подкладывает его мне под колени. Садится рядом, обтирая мое лицо влажной тряпкой, и зачесывает волосы назад.
– Чем ты так отравилась? Боже, ты такая бледная. Попей воды, пока не разложилась тут от обезвоживания. Только маленькими глотками.
– Не знаю. Видимо, рыба успела испортиться. – Да, по официальной версии, я съела рыбу на обед, пока Ноан была на учебе, и отравилась. А на самом деле я просто выпила таблетки, чтобы меня хорошенько прополоскало и живот стал плоским. В этот раз я явно переборщила с количеством. Об этом говорить Ноан и кому-либо еще совершенно не обязательно. – Я не даю тебе собраться, да?
– Я никуда не пойду. Моя подруга тут умирает, а я побегу на какой-то ужин? Вспомни кодекс дружбы: сначала подруги, а потом уже парни. – Ноан аккуратно забирает у меня из рук стакан воды, поглаживая по спине. Я хочу ей ответить, но очередной приступ рвоты подступает к корню языка слишком неожиданно. Подруга тут же придерживает мои волосы, отчего слезы льются из глаз с удвоенной силой.
– Я хочу сказать, – начинаю я сдавленным и почти беззвучным голосом и тут же закашливаюсь. Ощущение, что горло расцарапали и изодрали в клочья. – Ты не обязана быть тут со мной, Ноан. К тому же мне уже лучше, сейчас я просто лягу спать, и караулить меня точно не надо. Просто поставь рядом ведро и воду, потому что у меня сил не хватает, и иди на свидание. Ты так много учишься, что тебе необходим отдых. Я не имею права тебя останавливать.
– Но…
– Собирайся, женщина, не расстраивай Белоснежку-Рэя! И не заставляй меня чувствовать себя еще хуже.
Ноан аккуратно берет меня за руку, помогая встать с затекших ног, и доводит до кровати. Ее заботливые прикосновения доставляют почти физическую боль настолько, что я практически начинаю говорить ей всю правду, которая так долго скрывается внутри. Но как только я открываю рот, Ноан тут же приказывает мне захлопнуться и дать организму отдохнуть. Что ж, видимо, это тот груз, который еще долго будет колотить ребра изнутри.