– Мне стыдно признаться, но я ревновал тебя к коту…

– Он был единственным, кто любил только меня. – Мысль об этом не отпускала меня со времени ухода Мышкина, но только сейчас я произношу это вслух.

Егор часто моргает и выглядит огорошенным:

– Как это единственным?! А мы?

– Вы с Мишкой любите еще и друг друга… А для кота я была всем миром…

– Звучит чертовски эгоистично, – подумав, замечает Егор. – Ты именно этого хочешь: быть центром Вселенной? Чтобы только ты и никто другой?

– Нет! Если б я хотела этого, то родила бы для себя и ребенок был бы только моим.

– Что в итоге и произошло…

Мы сидим вдвоем в опустевшем магазине, Мишку свекровь опять увела к себе под предлогом усталости, а нам поручила привести все в порядок, ведь завтра мы открываемся в десять утра. Кажется, Руслан отправился их провожать… Неужели ему удалось вымолить прощение?

Притихшие книги выглядят сонными, некоторые из них уже переселились в новые дома, что заставляет мое сердце трепетать от радости. А вечерний чай пахнет нежно и пряно, в воздухе витают ароматы эшшольции, липы и душицы. Бергамота я добавляю самую крошечку, чтобы он не перебил другие запахи.

Кажется, Егор и впрямь успокаивается с каждым глотком, но я мягко возражаю ему:

– Вот уж неправда. Мишка очень любит и бабушку, и тебя… Особенно тебя! Он всегда ждет твоего прихода.

– А мог бы и не ждать…

– В смысле? Бери печенье.

Аппетитно похрустывая, он поясняет:

– Я мог бы постоянно находиться рядом, если б тебе с чего-то не приспичило выставить меня вон.

– Мне?! Это же ты ушел от меня! От нас…

Выставив указательный палец, Егор останавливает меня:

– Погоди. Я ушел потому, что ты так велела. Оказывается, ты давно мечтала избавиться от меня, а я, дебил, ничего не подозревал. Ты заставила меня снять крокодила Гену и…

Не могу поверить, что он говорит это всерьез… Уже забыл, как все произошло на самом деле? Память часто творит подобные чудеса, совершает подмены, основываясь на наших подспудных желаниях. Егору хочется на меня свалить вину за то, что наша семья распалась? Тогда он будет упорно доказывать истинность своих придуманных воспоминаний.

Вот только я не собираюсь потакать ему в этом! Поэтому вскидываю ладонь, точно собираюсь зажать ему рот, он даже слегка отшатывается.

– Стоп-стоп! Ты серьезно? Ты действительно не помнишь, как все началось в тот вечер? А я эту картинку никогда не забуду… Ты снял наушники и произнес: «Я ухожу от тебя».

Его желтоватые глаза, напоминающие кошачьи (почему-то я лишь сейчас замечаю это!), наливаются печалью. Егор повторяет почти по слогам:

– «Я ухожу от тебя» – это строчка из песни. Я слушал ее тогда и просто повторил. Хотел посоветовать тебе послушать парня, который ее написал. Очень талантливый…

Вокруг меня начинают рушиться башни, падают надломленные деревья, небо опрокидывается на землю… Реальность, которую я выстроила за это время, уложив в основание ту самую фразу, неудержимо разваливается. Глаза уже щиплет от ядовитой пыли, которая взметается клубами, забивается в уши, не дает вздохнуть. Поэтому я не могу произнести ни слова и слышу, точно сквозь шум горячего пустынного ветра:

– А ты вдруг обрадовалась… Помнишь? Прямо засветилась вся! И выдала, что, оказывается, все эти годы, которые мне обманчиво казались очень даже счастливыми, ты ждала, когда я свалю на хрен из твоей квартиры и из твоей жизни!

Вот теперь он разозлился, взгляд потемнел, даже кулаки сжались. Травяной чай оказался слаб против накопленных обид…

Но Егор не ударит меня, этого я не боюсь. Гораздо страшнее осознание того, что это я оказалась смертоносной бомбой, разрушившей мир нашей семьи. Я просто неправильно поняла его. Не захотела выслушать. Перешла в активную защиту, не позволив Егору объясниться. Была уверена, что главное – нанести ответный удар прежде, чем боль усугубится, а то потом вполне может не хватить сил…

– Это правда? – орет Егор, подавшись ко мне. – Ты только этого и хотела? Мышкин умер, и ты решила, что сын должен принадлежать только тебе?

Назад не отшатываюсь и уже ощущаю жар, нервной пульсацией исходящий от его тела. Как же я скучаю по нему…

Чтобы Егор очнулся и перестал орать, я огрызаюсь:

– Не пори чушь! Тогда я вообще не позволила бы видеться вам с сыном, тебе не кажется?

Даже в таком состоянии у него проявляется способность мыслить логически. Нахмурившись (мне хочется разгладить тонкие морщинки между бровями), Егор бормочет:

– Нестыковочка…

– Строчка из песни? – возвращаюсь я к главному. – Всего лишь?

Даже из-за меньших пустяков рушились судьбы… Но я-то была уверена, что никогда не совершу подобной глупости! Какой тогда смысл в том, что я прочла целую тонну книг?! Чему они меня научили? Или сколько ни изучай чужие ошибки, своих не избежать?

– А ты подумала, что это… мое собственное желание? – Егор произносит это с таким трудом, будто у него онемели губы, как после посещения стоматолога. – Как тебе могло прийти в голову, что я могу захотеть уйти? От тебя, от Мишки… Да ты в своем уме?! Это же совершенно невозможно!

– Но почему ты не…

Я знаю почему. Ему не нужно напоминать, как я не давала ему произнести ни слова, затыкала рот своей яростной обидой, возникшей на пустом месте и рождающей все новые обвинения. И я впервые иду на попятный:

– Так ты… любил меня? Тогда…

– Я и сейчас люблю тебя, – произносит он с такой безнадежностью, что мне хочется скорчиться, обхватив плечи руками, и дать себе волю – зарыдать в голос.

Получается, я вычеркнула два года счастья из нашей жизни только потому, что мне померещилось самое чудовищное. А его просто не было… Все равно что обвинить человека в измене, привидевшейся во сне. Так же глупо и непростительно.

Поэтому я с болью вытягиваю через горло слова:

– И я… люблю тебя.

Его взгляд внезапно становится Мишкиным – сын так смотрел на меня, когда узнал, что наш кот давно похоронен, а ему даже не сказали: «Как ты могла?!»

– Любишь? – повторяет он тихо. – А что же тогда это было? Все твои заявления, что ты только и ждала, когда я первым заговорю о расставании…

– Самозащита.

Это звучит жалко и неубедительно, я сама слышу и морщусь от досады. Но Егор неожиданно улыбается, правда, подбородок его с намеком на ямочку обиженно дергается:

– Ты наврала мне?!

У меня уже сердце разрывается от желания притянуть его, прижаться, вспомнить запах и тепло кожи и больше никогда не отрываться, но я медлю, останавливает страх: «А вдруг он не простит?» Только киваю, глядя на него умоляюще: «Не уходи больше!»

– Так ты не хотела, чтобы мы разводи… О, слава богу, мы еще не развелись!

«Слава богу? Значит, он этому рад? Он прощает меня?» – голова гудит от напряжения, мысли ворочаются медленно, тяжело и все равно причиняют боль.

Егор озирается с видом человека, проснувшегося в незнакомом месте, и улыбается. И хотя на меня он не смотрит, я надеюсь, эта улыбка адресована мне.

– Мышкин, – произносит он с задумчивой нежностью. – Это ведь он свел нас сейчас. Наш кот. Стоило построить этот магазин, чтобы… Я читал, что если кот умирает в доме, то остается оберегать его вроде домового. Только наш, похоже, перебрался сюда! В книжный своего имени…

– Ты читал о смерти котов? – выхватываю я. – Почему?

– А ты думаешь, я не оплакивал его? Я тоже любил Мышкина… И когда мы оставались дома вдвоем, он приходил ко мне на колени. Да мне до сих пор его не хватает, хотя у меня есть Алиса… А первое время я поедом себя ел за то, что столько недодал ему. Чертова суета, работа!

«Мышкин лежал у него на коленях? Так я была не единственной, кого любил мой кот?» – удивительно, но эта мысль уже не ранит меня. Не знаю, поверит ли Егор, только я никогда и не была против, чтобы в сердце того, кого я люблю, мы жили дружной семейкой. Будь то человек или кот…

Опустив глаза, я смотрю на пол, украшенный цветными отпечатками кошачьих лап, и приказываю себе: «Сейчас ты попросишь прощения… Скажешь ему, как хочешь, чтобы он вернулся… Что любишь его так, что тебе больно дышать сейчас. Ясно?»

Но я не успеваю произнести ни слова. Обернувшись, Егор смотрит на меня с той же теплой улыбкой, с какой только что отыскивал взглядом призрак Мышкина, и кивает:

– Я тоже. Только тебя.

Все же это неплохо, когда муж умеет читать твои мысли… Вдруг я так и не заставила бы себя произнести самые важные слова?

2024–2025 гг.