* * *

Мы плывем по самому дну океана… Только глубинного спокойствия здесь нет и в помине, машина окружена яростными потоками воды – чистой и холодной. Узкие упругие струи бьют по лобовому и боковым стеклам, заставляя дворники истерично метаться. Но им не справиться, ливень слишком силен: природа ждала целую зиму, чтобы выплеснуть на головы людей весь накопившийся гнев.

– Заслуженно, – ворчит Егор. – Мне одному кажется, что мы недостойны жизни на этой дивной голубой планете, которую человек пытается измазать красной горячей кровью?

Моему бывшему мужу удается произносить витиеватые фразы так, что они звучат вполне естественно и не создается впечатления заготовки. Хотя он не артист и в жизни не выходил на сцену… Впрочем, мы расстались полгода назад, возможно, за это время что-то изменилось, а он скрыл от меня. Я не выслеживаю Егора, о его жизни мне известно сейчас лишь то, чем ему самому хочется поделиться. Пожалуй, он мог бы подвизаться на артистическом поприще, ведь в нем бездна обаяния! Когда Егор улыбается, хочется остановить мгновенье, так оно прекрасно…

В этом-то и беда.

С которой я борюсь как умею:

– Когда ты говоришь с подобным пафосом, мне кажется, что я снова оказалась на уроке истории.

– Господи, – стонет он. – Забудь ты уже эту школу!

– У нас был молодой учитель. В его груди пылал похожий праведный огонь.

– А, ты была влюблена в него?

На самом деле его это не волнует. Нет, мы не стали врагами и даже часто видимся, ведь Егор любит нашего сына и остается настоящим папой, не только воскресным. Да и когда у него случаются приступы депрессии, вот как сегодня, он по-прежнему приезжает именно ко мне и зовет «просто покататься». Раньше я думала, что невозможно перестать быть супругами, но остаться друзьями… Да что там! Я и теперь так считаю. Мы не друзья. Ведь я все еще люблю его, а он меня нет. Именно поэтому мне так хочется навечно остаться на этом дне в плену апрельского ливня.

Но дома меня ждет наш сын…

– Ничего подобного. Чтобы запомнить человека, не обязательно влюбляться в него, – произношу я небрежно.

Знал бы он, каких усилий мне стоит не разрыдаться и не уткнуться ему в колени…

В голосе Егора звучит задумчивость:

– А тебе не кажется, что мы помним именно тех, кого любили или ненавидели?

В такие минуты он смешит меня невероятно… Ну невозможно выдавать подобные банальности на полном серьезе! А ему удается. И все равно я люблю его… Человека, которого считаю не особенно умным. Мне одной это представляется абсурдом? Или сейчас во мне просто говорят обида и желание оттоптаться на бывшем муже, как поступают девяносто процентов женщин? Может, это я всего лишь одна из миллионов, а Егор вовсе не дурак?

– Ерунда, – отзываюсь тем же тоном. – Я всех учителей помню. И одноклассников. Но никто из них не вызывал у меня пылких чувств.

Егор бросает на меня взгляд, выражающий сомнение, хотя улик против меня у него нет. Никогда не откровенничала с ним о школьной любви, потому что ее и не было. Он стал моей первой любовью. Очень надеюсь, что не последней, хотя пока все говорит как раз об этом…

Торопливо перевожу разговор:

– Может, стоило взять Мишку с собой?

– Он же спал! Когда проснется, ты уже будешь дома.

Значит, наше утреннее свидание, если можно так назвать незапланированную поездку под дождем, не затянется надолго. А ведь разговор еще толком и не начался…

Вдруг замечаю, как на узкой полоске тротуара, отрезанного кюветом, под дождем танцуют две девчонки лет двенадцати. У них есть зонт – полосатый, яркий, – но они обе промокли до нитки, и это веселит их. А разноцветный купол валяется в луже и тоже выглядит вполне довольным. Воздетые тонкие руки извиваются среди струй, хохочущие рты ловят капли… Девчонки кажутся такими бесшабашными и счастливыми, что я невольно думаю: «Никогда не была такой…» В их возрасте я жила в детском доме, и в моей жизни не было ничего, что побудило бы меня танцевать под дождем.

– Смотри! – неожиданно вскрикивает Егор, но оборачивается в другую сторону, не выпуская руля.

Быстро повернувшись, я успеваю заметить среди высоченных сосен, промеж которых выросли и особняки, и бревенчатые завалюшки, застенчиво краснеющий черепицей двухэтажный дом скромных размеров. Он бросается в глаза потому, что его стены расписаны граффити. Нарисованный волшебный лес естественным образом сливается с настоящим, жилище кажется частью природы.

Именно о такой отделке нашего будущего дома мы когда-то мечтали с Егором…

– Именно о такой отделке мы с тобой мечтали, помнишь?

– Конечно. Ты же убедился, что у меня память как у слона.

Неужели он не понимает, как больно мне вспоминать? Или ему нравится быть таким жестоким? Не может быть, никогда не замечала за ним этого…

– Наш дом отличался бы ото всех. – Егор произносит эти слова с неуместной гордостью. И добавляет с обидой, звучащей по-детски: – Но ты боялась, что рисунок смоет первым же дождем и все наши старания насмарку. А вот же! Смотри, какой ливень, а краскам хоть бы хны…

– Мы так и не построили свой дом… Что нам было раскрашивать?

– Тоже верно, – бормочет Егор, но даже его согласие звучит укоризненно. – Нечего. А смотрится классно, правда?

Я только киваю. Что тут скажешь?

Иногда мне до сих пор снится наш непостроенный дом. Но Егору я не рассказываю, как ночами брожу по комнатам, ладонью глажу лакированные перила лестницы, жду его со свежим чаем на небольшом балкончике с изящными балясинами. Мы представляли, как будем смотреть на закат и разговаривать, разговаривать… Даже если когда-нибудь один из нас возведет такой дом, он уже не станет нашим.

– Что для тебя было важнее, – осторожно спрашиваю я, – дом сам по себе или чтобы он отличался от остальных?

Настороженный взгляд, метнувшись в сторону, не достигает моего лица. Егор с досадой поджимает губы. Мы были женаты девять лет, а я так и не научилась смотреть на его улыбчивые губы и не замирать от нежности. Пусть говорит что хочет, даже орет на меня, как было всего-то раз за все годы нашего брака, только бы видеть, как они двигаются. Тогда я, беременная, решила самостоятельно приколотить новую книжную полку, полезла на стремянку и чуть не навернулась с нее. А Егор как раз вернулся откуда-то и перепугался до смерти… Только ужас мог заставить его закричать на меня.

Он опять отрывает взгляд от дороги, чтобы заглянуть мне в глаза:

– Почему мне чудится двойной смысл в твоем вопросе? Говоря о доме, ты имеешь в виду себя? Наш брак?

– Ничего подобного! Я спросила о доме, и только…

– Я считаю, ты отличаешься ото всех, если тебя и в самом деле это волнует.

– Не то чтобы… Но это приятно, спасибо!

Егор отзывается насмешливо:

– Это тебе спасибо за то, что ты такая. Жаль, что наш сын не похож на тебя.

– Разве тебе не хотелось, чтобы Мишка стал твоей копией?

– Вот! – Он вскидывает указательный палец и грозит дождю. – Это еще раз доказывает, до чего же плохо ты меня знаешь. Как мы ухитрились прожить вместе десять лет…

– Девять.

– …и не узнать друг друга как следует?

– Но объективно ты же красивей меня…

Мне нравится, что Егор не кокетничает и не пытается возразить. В самом деле, только человек, лишенный зрения, может не заметить обворожительной прелести его лица, с чертами правильными, но не до такой степени, когда это отталкивает. У моего бывшего мужа глаза теплого чайного цвета, как в той старой песне, кажется, из шестидесятых… Когда он вот так серьезно смотрит исподлобья, немедленно хочется погладить по голове. Пшеничные волосы по густоте напоминают поле, заблудиться бы в них тихой вошкой… Прямой нос самую малость вздернут, в этом чудится нечто ребяческое, да еще и овал лица остается юным, а вот мне уже приходится морщиться перед зеркалом. Меня никогда не приводило в восторг то, что я там видела: смуглая кожа, чуть выпяченный подбородок, круглый нос, черные штрихи глаз. Откуда во мне эта восточная кровь? Ничего я о себе не знаю…

– Представь себе, я тоже не догадывался, что ты подозреваешь меня в желании захапать сына целиком! Твои мысли для меня темный лабиринт, в который нет хода.

Дурашка… Все мои мысли сейчас заполнены тобой. Иногда это становится невыносимым, ведь Мишке приходится бороться с собственным отцом за место в моей голове.

– Неправда! Я всегда откровенна с тобой. Ну, почти всегда.

– Ага! – Егор обрадованно ерзает. – Дьявол кроется в деталях, да? Твое «почти» говорит больше, чем все откровения…

– Неужели?

Он улыбается уголком рта:

– Ерничаешь? Знаешь, мне здорово не хватает сейчас твоего сарказма.

«Тогда зачем ты ушел? – вертится у меня на языке. – Ты же мог наслаждаться вечно…»

Наша машина уже плывет – вместо дороги образовалась настоящая река. Егор даже не догадывается, как хочется мне утонуть в ней, чтобы сердце больше не рвалось на части. Звучит как в дешевой мелодраме, но я и в самом деле ощущаю, как надрывается моя живая плоть: кто выдержит столько боли? Но Егору невдомек, что происходит со мной и во мне. Наивность этого взрослого мужчины хуже откровенной жестокости: он уверен, что я действительно рада видеть его, как любого из своих друзей. Потому что для него я и вправду только друг.

Ладно, я постараюсь…

– Что у тебя случилось на этот раз?

Краешек губы дергается книзу, его больше не тянет улыбаться. И я догадываюсь, о ком пойдет речь, еще до того, как Егор произносит:

– Она прилетает.

Уточнять не имеет смысла. В мире существует единственная «Она», и это его мать. Женщина, которую мне искренне хотелось полюбить всей душой, ведь родной матери я не знала. Но уже наша первая встреча обнажила пропасть, преодолеть которую мне так и не удалось, а ей и не захотелось. И все потому, что я оказалась совершенно не похожа на нее, и она сочла это чуть ли не оскорблением.

Но еще хуже было то, что Егор оказался ее мужской копией… Вот только глаза у нее голубые, неестественно яркие, как весеннее небо. В первую встречу я даже подумала, что Василиса (вообще-то Михайловна, но она предпочитает, чтобы к ней обращались без отчества) носит цветные линзы. Но я ошиблась…

В тот день она примчалась знакомиться со мной на желтой спортивной машине, из которой выскочила легко, как девочка: подтянутая, пышноволосая, как Егор, длинноногая, уверенно шагающая на каблуках и в юбке выше колен. А я всей кожей ощутила, какие на мне дешевые джинсы и кроссовки из эконом-магазина… Отчетливо увидела свое отражение в ее неземных глазах: уборщица-таджичка, да и только! Уже в тот момент и родилось сомнение в том, что Егор может полюбить меня искренне, ведь он так походил на свою мать.

Он до сих пор не передал, как отозвалась обо мне Василиса Прекрасная… Премудрой я ее никогда не считала, ведь она в жизни своей не прочла ни одной книги. Ну, может, лишь букварь… Хотя дурой ее тоже не назовешь, но ее ум – природный, как у собаки, не обогащенный накопленными знаниями человечества. Подозреваю, что меня она всегда считала душнилой… Да-да, подростковый сленг и сейчас присутствует в ее речи. Да и во многом другом она продолжает ребячиться, гоняясь за развлечениями, которые ей давно не по возрасту: горные лыжи, сплав на байдарке, стрельба из лука… И эти вечные мини-юбки и шорты, как будто цель ее жизни – продемонстрировать всей планете, как прекрасны ее ноги! Правда прекрасны.

Учитывая все это, мне так и не удалось понять, почему Василиса имела такое влияние на сына, ведь Егор из тех, над кем иронизируют в анекдотах: «А поговорить?» О чем он разговаривал с матерью, пока не было меня? Даже представить трудно…

И тем не менее Василиса всегда имела на сына такое влияние, что мне казалось, будто я украла грудничка, еще не насытившегося материнским молоком. День отлета моей свекрови с любовником в Штаты стал для меня обретением вольности, какой я не захлебывалась с момента прощания с детдомом. Я верила, что уж теперь-то ничто не помешает нашему с Егором счастью…

И вот Василиса возвращается. Удерживаю вопрос «Зачем?» и спрашиваю:

– Когда?

– Завтра. Уже…

Он произносит это так жалобно, что я едва справляюсь с рукой, которая так и тянется погладить гладкую щеку – моя ладонь помнит, какой она становится после бритья… Может, он ждет этого, но я удерживаю руку, хотя понимаю: Егору до сих пор больно из-за того, что мать бросила его, а ведь прошло несколько лет. Впрочем, о чем я? Моя рана до сих пор кровоточит, а я даже не знала своих родителей…

В первые дни после ее отлета Егор в прямом смысле слова рвал и метал: клочки каких-то бумаг усеяли пол, но убрать он мне не позволил, видно, не хотел, чтоб я прочла хоть слово. Может, это были письма матери? К нему или к мужу, которого Василиса бросила умирать в хосписе?

И тут до меня доходит, что теперь наш развод неминуем… Василиса настоит на этом, можно не сомневаться, ведь ситуация самая благоприятная. И без того непонятно, почему Егор все тянет и не ставит последнюю точку.

Но сейчас обсуждать это не стоит, и я уточняю:

– Надолго?

– Она не сказала.

– Может, всего на пару дней? Ты справишься…

– Смеешься? Стоит заморачиваться с перелетом из Флориды, который сам по себе проблематичен сейчас, я уж не говорю о десятке или сколько там часов в самолете, чтобы провести в Москве пару дней?

Как ему удается произносить километровые предложения на одном дыхании? Но этой сетью слов Егору меня не опутать, я догадываюсь, чего он хочет, и произношу со всей категоричностью, на которую только способна:

– Мишку я ей не дам.

– А кулаки зачем?

Только сейчас я замечаю, что мои руки действительно сжались, как перед боем. Я расслабляю пальцы, провожу ладонями по джинсам, но Егор уже успел заметить.

– Я и не прошу тебя…

– Нет! Ты хочешь подсунуть ей вместо себя сына. Не выйдет. Это твоя мать, мучайся с ней сам.

От злости Егор давит на газ, и от машины разлетаются целые фонтаны брызг. В лобовое стекло ударяет плотная струя, и мы опять оказываемся то ли на дне, то ли в аквариуме. Я невольно вжимаюсь в спинку сиденья.

Сбросив пар, он успокаивается и произносит ровным голосом:

– А ты даже не допускаешь мысли, что мама соскучилась по своему единственному внуку?

– Соскучилась? Когда она его видела в последний раз? Еще в пеленках?

– Не совсем…

– Для нее существует только один ребенок – ты. – Я тоже стараюсь говорить спокойно, чтобы это прозвучало убедительно. – Ее никогда не будут интересовать другие дети. Я через это прошла. И не заинтересовала ее…

– Но ты не была ребенком!

Он сам тут же умолкает, прикусывает нижнюю губу, сообразив, что сболтнул глупость.

Мне еще не было двадцати лет, когда мы встретились, и я, конечно же, была ребенком, отвергнутым его прекрасной матерью. И остаюсь им, как любой человек, не знавший своих родителей и не проживший закономерную стадию взросления в коконе их любви. Я все еще жду, когда кто-нибудь донянчит меня…

– Извини, Лянка, – бормочет Егор.

– Ничего, – отзываюсь как можно беспечней. – Я привыкла.

– А к такому можно привыкнуть?

Этого он тоже не должен был спрашивать, но сосредоточенность на себе и своей боли покрывает его тело броней, о которую я ранилась годами. Залижу и эту рану…

* * *

Не проснувшийся до конца Мишка выруливает из комнаты, заслышав наши голоса. На нем теплая пижама с красными и синими машинками, а год назад сын еще не отказывался спать, усыпанный слониками. Та пижама нравилась мне больше, ведь наш ушастый мальчик и сам напоминает милого слоника. Но я понимаю: школьник – это вам не детсадовец, для него началась другая жизнь, с чем приходится мириться. Счастье, что Мишка еще позволяет потискать себя и потрогать губами светлые волоски на светящихся розовым ушках… От него пахнет детским шампунем и невинностью, кажется, Егор тоже улавливает эти ароматы, потому что замирает, прижав сына, и закрывает глаза.

«Ты ушел от него. – Мне хочется напомнить это, но такие слова больше ранили бы Мишку, чем нашего броненосца. – Как, черт тебя побери, ты мог уйти от такого мальчика?!»

Труднее всего принять то, в чем я не сомневаюсь: Егор, не задумываясь, бросился бы за сыном в огонь и ледяную воду, но остаться со мной оказалось гораздо труднее, чем отдать жизнь. Что ж я за чудище такое? Почему со мной невозможно жить?

– Привет, малыш, – тихо говорит Егор в теплое ушко, но я слышу – как раз наклоняюсь, чтобы снять мокрые ботинки.

– Привет, пап. Там дождь? – Мишка заразительно зевает и трется носом о плечо отца – мокрую куртку Егор уже скинул.

– Еще какой! Жуткий тропический ливень! На днях я слышал, что в Москву принесло ветром песок аж из самой Сахары… Ты же знаешь, что такое Сахара?

Секунду помедлив, Мишка смотрит на меня и произносит вопросительно:

– Пустыня?

Улыбнувшись, я киваю ему и выпрямляюсь, а Егор восклицает:

– Точно!

Он сияет от радости, словно опасался, будто без него ребенок отупел. Надо признать, детские энциклопедии и дарил, и читал сыну вслух именно он. Мне по душе сказки, от которых, как считал мой муж, не много пользы. Помню, как я ликовала, наткнувшись на цитату Эйнштейна, советовавшего родителям читать своим малышам именно сказки, которыми подпитывается их воображение. А оно пригодится в любом деле… Не забуду неподдельного удивления на лице мужа, когда я торжественно зачитала ему пожелание великого физика. У меня даже мелькнула мысль, что это низвергнет его кумира с пьедестала, но Егор перенес удар с завидной стойкостью и круг их с Мишкой чтения не изменился.

– Вот, а сегодня ливень из самих тропиков пожаловал. – Егор подмигивает мне снизу. – У нас теперь крепкая дружба с южными регионами…

– Чай будешь? – перебиваю я.

При малыше я избегаю разговоров о политике.

– Буду, – отзывается Егор покорно.

– С лимоном?

– По возможности.

Они с сыном смотрят на меня похожими светло-карими глазами, только Егор с выражением «собака-подозревака», а Мишка умоляет взглядом не прогонять папу. И ни один из них не догадывается, что я меньше всех хочу распрощаться с человеком, который раз за разом вырывает у меня сердце и уносит с собой, оставляя зияющую рану. Знал бы он, как мне больно…

Но голос мой звучит иронично, я научилась им управлять:

– Как обычно – попку?

Егор осторожно усмехается:

– Ты помнишь мои вкусы…

– По-опку?! – с недоумением тянет Мишка. – Какую попку?

– Попку лимона, – уточняю я.

Сын переводит настороженный взгляд на Егора, и тот, к счастью, не берется пошло острить: «Папа любит не только лимонные попки», а спокойно кивает.

Обмякнув, Мишка протягивает ему руку:

– Пойдем, ты же еще моих новых Ронов не видел.

Наш мальчик так любит мультфильм о бракованном роботе, что штампует Ронов с маниакальным увлечением – их скопилось уже приличное количество! Скоро им придется сколотить рободом… Мишка рисует их, крутит из проволочек, лепит из пластилина разного цвета, игнорируя то, что симпатяга-робот был белым, как куриное яйцо.

Интересно, что сказал бы психолог о такой преданности одному герою? Обнаружил бы попытку заменить ускользающего отца мультяшным персонажем? Этаким воображаемым другом… А поскольку Егор высокий, а Роны получаются маленькими, их нужно много-много? Иначе они не заполнят дыру, образовавшуюся в нашем с Мишкой мире, ведь хотя Егор и часто приезжает к сыну, он никогда не остается ночевать и не читает сыну на ночь, как раньше. Смывается еще до ужина… Подозреваю, что мой бывший муж с кем-то встречается и проводит вечера с ней. А может, они даже живут вместе? Хотя это вряд ли, ведь время от времени Мишка ночует у отца. Наверное, он даже рассказал бы, если б я начала выпытывать…

Или Егор избегает совместных ужинов потому, что я скверно готовлю?

Смешно!

Дело в том, что я – повар. Колдую на кухне в кафе «Полянка», расположенном в соседнем доме, чтобы Мишка знал: мама в двух шагах, даже когда случается форс-мажор и меня срочно вызывают на работу. Я долго к ним напрашивалась, еще до рождения сына, а вакансия появилась, когда Мишке исполнилось полтора года.

Егор тогда работал удаленно, разрабатывал программное обеспечение для одной новой компании и с готовностью остался с сыном, который к тому времени уже стал мечтой любого родителя: Мишка часами мог возиться с конструктором или рассматривать картинки в книжках, умиротворяюще бормоча что-то под нос. Они обожали друг друга…

С тех пор я и работаю в этом кафе, где у меня уже имеется своя клиентура: администратор Валя охотно передает мне, когда гости сообщают, что который год приходят насладиться нашей кухней.

– Скоро мы переименуем кафе, – грозится она со смехом. – Была «Полянка», станет «Лянка».

Это имя оказалось записано на бумажке, вложенной в одеяльце, в котором меня оставили на крыльце детской больницы, когда мне было два месяца. Дольше моя мать не выдержала… Наверное, она была слишком юной. Или решила, что все на свете дарит больше радости, чем младенец. Или просто побоялась сдохнуть с голода вместе со мной.

Правды мне никогда не узнать. Как и своей настоящей фамилии, и национальности: случайные знакомые, услышав, как меня зовут, уже пытались убедить, что в моих жилах течет армянская, еврейская, арабская или татарская кровь. Кажется, звучали и другие варианты, я даже не попыталась запомнить… Для меня это никогда не играло особой роли, и я не предпринимала попыток разыскать родителей, хотя многие бывшие детдомовцы готовы потратить на это чуть ли не всю жизнь. Мне же лет с шестнадцати уже хотелось не обрести мать, а стать ею. Той самой настоящей мамой, какой у меня никогда не было… И как можно скорее!

Может быть, эта цель не позволила мне стать хорошей женой, потому Егор и ушел? Я ни разу не спросила его о причине. Муж был не первым из самых близких людей, кто меня бросил, и если я пережила такое младенцем, выживу и сейчас.

Могу лишь поручиться, что никогда не пилила его и не скандалила, ни разу не изменила даже мысленно, не требовала больших денег, вкусно кормила, с радостью занималась с ним любовью и со мной находилось, о чем поговорить, ведь я с детства обожаю читать. В чем я не дотянула до звания «Супруги всей жизни»?

Или его присваивают безо всяких причин?

* * *

В кухне мне всегда удается успокоиться. Здесь я создала уютный женский мирок в стиле прованс, который обманчиво сулит счастливый день утром, а вечером обещает спокойную ночь. Иногда все совпадает и удается выспаться, если во сне Егор не приходит ко мне. Сама понимаю, как это по-бабски – цепляться за милые вещички, но что, кроме них и сына, осталось у меня в жизни?

Накрывая на стол, я слушаю Мишкин голосок:

– Авессалом, нам весело?

Наш мальчик слегка шепелявит – у него выпал передний зуб. В том, что мышка обитает за нашей плитой, сын засомневался, и мне пришлось вести его в кафе, чтобы там, на кухне, принести молочный зуб в жертву, забросив его в щель за огромной «печкой». Мишка поверил, что это гигантское сооружение называется именно так, и улыбался во весь беззубый рот, отчего мне даже стало немного не по себе, ведь, как ни крути, я его обманула…

Но когда я рассказала об этом Егору, его взгляд стал серьезным:

– А ты молодец…

– Ты сейчас серьезно? – уточнила я на всякий случай.

Он кивнул:

– Абсолютно. Меня всегда восхищало, как ты умеешь превращать все вокруг себя в сказку.

«Только тебя я не могу расколдовать, мой прекрасный принц», – мне так хотелось оживить его сердце поцелуем, но я понимала: наверное, для незнакомой мне женщины оно и оставалось живым.

Ее тень преследует меня… В любом колыхании шторы мне чудится присутствие той, другой. Стоит мимо дома проехать машине, от фар которой по потолку скользнут косые следы, мне кажется, будто это она следит за мной. И поскольку я никогда не встречала ее и понятия не имею, как выглядит магнит, утянувший моего мужа из семьи, то в каждой встречной мне мерещится та невероятная женщина, которую он полюбил больше, чем свою мать.

Иной причины, чтобы объяснить, почему Егор нас бросил, я не нахожу.

Через минуту мне предстоит в очередной раз обречь себя на муку мученическую: мы втроем усядемся за стол, как семья, будем пить чай с лимоном, с аппетитом кусать пирожки с мясом, которые я напекла с вечера (домашняя еда, не общепит!), и болтать о милых пустяках, составляющих жизнь, до того момента, пока внезапно не разверзнется пропасть, в которую мы все уже рухнули.

Сейчас я позову своих мальчиков, устроивших веселую возню за стеной…

Вот сейчас…

Надо только продышаться и вернуть губам способность улыбнуться, чтобы Егор, не дай бог, не подумал, будто я тоскую по нему просто зверски. Выть готова осиротевшей волчицей, мне даже полная луна не нужна, чтобы поведать небу о своей печали. Только ни он, ни наш малыш не должны знать об этом. Я сама буду тащить крест неразделенной любви… Насколько хватит жизни.

– Ребята, за стол!

Они прибегают на мой зов, оба растрепанные, красные и сияющие. У них похожие улыбки, глаза, волосы. Почему-то я была уверена, что мой малыш родится смуглым – в меня, разве темная кожа не доминирует над светлой? Но Мишка похож на Егора больше, чем он сам на себя в детстве, если судить по старым фотографиям. Что скажет его мать, увидев внука?

От того, что вспомнилось о ее приезде, у меня даже губы сводит и больше не хочется улыбаться, хотя я не смогла удержаться, увидев своих «ребят». Странно, что я забыла о Василисе, ведь ее нежданное, как гроза зимой, возвращение и стало поводом сегодняшнего незапланированного визита Егора…

– Очень вкусно, – выдавливает он с набитым пирожком ртом.

У нас в доме никогда не действовало правило: «Не болтай за едой!» Напротив, мы обожали собираться на кухне все вместе и наперебой делиться новостями. У Мишки их набиралось больше, чем у нас с Егором, вместе взятых: в детском саду очень бурная жизнь!

Он и сейчас уже забрасывает папу восклицаниями:

– А Грише мама кролика купила! Он вот так жует… Смотри, смотри!

Мне Мишка уже демонстрировал суетливые движения челюстей Гришиного питомца, поэтому сейчас он тянет мордашку к Егору. Тот хохочет и передразнивает сына, потом бодает его в лоб, и они оба на мгновенье замирают от нежности. А я от боли… Господи, как же должна быть хороша та неведомая женщина, чтобы ради ее счастья страдали мы трое!

– А сегодня суббота. – Мишка морщит лоб.

– Ну да, – весело соглашается Егор.

Я догадываюсь, к чему клонит сын, но не успеваю его остановить. Сдвинув светлые брови, Мишка произносит:

– Ты же в воскресенье должен был приехать!

Бросив на меня взгляд, умоляющий о поддержке, Егор вынужденно соглашается:

– Точно. А разве плохо, что я приехал сегодня?

– Но тогда завтра ты уже не приедешь. – Сын разочарованно вздыхает.

– Похоже на то. – Егор вздыхает ему в тон. – Знаешь, завтра мне придется поехать в Шереметьево.

Мишка со знанием дела поясняет:

– Это аэропорт.

– Точно. Международный.

Это слово не впечатляет нашего мальчика, он уточняет:

– Большой?

– Очень.

Я не вмешиваюсь в их диалог, наверняка Егор продумал, как сообщить сыну о приезде бабушки, которую тот совсем не помнит. Не то чтобы я злорадствую: «Пусть сам выкручивается!», просто не забываю, что это теперь не моя проблема…

Мишкины глаза вдруг округляются:

– Ты улетаешь?!

– Нет! – испуганно вскрикивает Егор. – Что ты? Я еду встречать…

Он с трудом сглатывает и выдавливает:

– …маму.

Не понимая, сын смотрит на меня, и Егор поспешно уточняет:

– Не твою маму. Свою.

– У тебя есть мама?!

Я чуть не давлюсь чаем, столько изумления слышится в голосе нашего ребенка. Василиса Михайловна просто бабушка года! Или даже века…

– Есть, – невесело подтверждает Егор. – И, если захочешь, ты сможешь с ней познакомиться.

Погрузившись в тяжелые раздумья, сын машинально жует пирожок. Рядом с правым уголком рта прилипла крупинка фарша, и мне хочется убрать ее, но Егор останавливает меня взглядом. И он прав: Мишке необходимо осознать услышанное, освоиться с мыслью, что у него, оказывается, как у всех нормальных детей, есть бабушка. По крайней мере, одна.

– Можно, – наконец роняет он.

А я не выдерживаю:

– Только если на встрече мы будем вместе.

Светлое лицо Егора слегка передергивается, он недоволен, что я заявила о своих правах. Но спорить со мной и злить меня ему не с руки, ведь в следующий раз я могу просто не открыть дверь – ключи он сам оставил, когда уходил.

Справившись с мгновенной досадой, Егор чуть наклоняет голову:

– Конечно. Только вместе.

А Мишку это радует, он широко улыбается, показывая дырку под верхней губой:

– Если с мамой, я согласен!

Егор смотрит на сына с таким выражением, что мне мерещится, будто он сейчас заплачет. А у меня на языке вертится: «Ты сам оттолкнул его… Ты сам…»

* * *

До того как я встретила Егора, у меня был кот.

Жизнь с котом – это отдельная реальность, как, например, сон во сне. Ты знаешь, что это не навсегда, и догадываешься, как будет больно, когда все закончится, не постепенно, а рывком – точно зуб вырвать наживую. Я понимала: моему Мышкину почти пятнадцать лет, и он уже года полтора как перестал кувыркаться мне навстречу, худеет с каждым днем, хотя и ест за троих, и даже на колени запрыгивает все реже, и все же старалась не думать о неизбежном. Просто боялась мыслей о его уходе…

Мышкин стал моей семьей гораздо раньше, чем я встретила Егора и уж тем более родила Мишку. Если честно, я называла сына в честь своего любимого кота, который, по сути, стал моим первым ребенком. Правда, Егор до сих пор уверен, что передал Мишке по наследству имя деда, которого даже не видел… Пусть думает, но мы-то с Мышкиным знали наверняка!

Я завела кота, едва расплевавшись с детдомом и получив положенное социальное жилье. Одного этого мне хватило бы для того, чтобы парить над землей еще десяток лет, но возле мебельного магазина, где я выбирала удобный матрас (впервые!), в большой коробке, о которую Судьба заставила меня запнуться, вдруг кто-то пискнул. Ну разумеется, я не могла не сунуть туда нос и обнаружила котенка – крошечного и серого, как мышка. Хотя имя свое он все же получил в честь героя моего любимого романа… Опять же, разозлившись, всегда можно было смело проорать Мышкину: «Идиот!» – и не оскорбить ни кота, ни Достоевского.

Почему-то до этого момента мысль о питомце у меня даже не возникала, я упивалась свободой и одиночеством. Но в тот самый момент, когда котенок уставился на меня умоляющими фиолетовыми глазками и во всю ширь раскрыл розовую пасть, из которой вырвался тоненький крик, я почувствовала, как же, оказывается, хочется заботиться о ком-то… И лучше этого малыша мне не найти.

До сих пор не знаю, вернулась ли к коробке мама-кошка и куда делись остальные котята – вряд ли родился только один… А если других разобрали, почему Мышкин прозябал в одиночестве? Он же был красавцем… Но проводить расследование я не собиралась и просто сунула его за пазуху. Это было неосмотрительно с моей стороны, потому что (как выяснилось уже дома) по котенку бесшабашно скакали блохи, которых я смывала с него струями душа. Блохи были не готовы к такому коварству и спастись не успели. Я помыла котенка, который уже стал Мышкиным, обычным хозяйственным мылом, а потом додумалась купить специальный шампунь и вымыла его повторно.

Уже за одно это кот мог воспылать ненавистью и был бы прав, но Мышкин любил меня, я это знаю. Первым делом он утром взбирался по моему халату, нырял в карман, и я чувствовала себя кенгуру с детенышем в кожной сумке. Он смотрел на меня и жмурился от нежности… Только за ним я и замечала такое. А еще ему нравилось чувствовать меня: если я ложилась, кот тут же пристраивался рядом и так громко мурчал от удовольствия, точно пытался убаюкать весь подъезд нашего девятиэтажного дома… А сидеть мне было положено только с ним на коленях, даже если в руках у меня была книга, которую я часто бесцеремонно пристраивала у него на спине. Или кот прижимался ко мне, если мы устраивались на диване перед телевизором, и нам обоим было так удобно.

Нет, я не сходила с ума и не кормила Мышкина за столом со слюнявчиком на шее, он прекрасно обходился миской на полу и обычным кошачьим кормом. Но спал он на моем одеяле, и мы постоянно разговаривали… Он отвечал мне, честное слово!

Кот всегда провожал меня у двери и не ленился встречать, при этом каждый его волосок светился нежностью. Он выходил ко мне, окутанный облаком любви, и это порождало стойкое ощущение, что меня ждут дома, и хотелось жить.

Разногласия начались, когда появился Егор, который никак не ожидал, что в моем доме уже есть хозяин. Кот игнорировал его. Не злился, не царапал, не гадил в ботинки – для всего этого Мышкин был слишком интеллигентен, даром что родился на улице! – просто не замечал. Впервые он откровенно возмутился, когда Егор остался у меня ночевать и отказал коту в праве спать со мной в одной постели.

– Он не перегрызет мне ночью сонную артерию? – с опаской спросил тогда мой будущий муж, как будто я могла ручаться за кота.

В этот момент я пришивала пуговицу, а Мышкин обожал ловить нитку, вставленную в иглу, и выглядел сейчас милым дурашкой, но мы все трое знали, что это не так.

И все же я весело заверила:

– Ну что ты! Он самый добрый котик в мире.

Мне так хотелось, чтобы Егор остался…

В тот вечер Мышкин ушел спать на кухонный диванчик и больше ко мне не вернулся, хотя Егор проводил у нас не каждую ночь. Но вскоре мы поженились, и оказалось, что это к лучшему: если б кота приходилось выбрасывать из комнаты каждую ночь, мое сердце не выдержало бы… А потом родился Мишка, и это окончательно расстроило кота, не понимавшего, что такое шумное я притащила откуда-то с улицы и когда унесу обратно. Он настороженно обнюхивал его и озадаченно смотрел на меня: «Ты уверена, что оно тебе надо?»

И все равно Мышкин продолжал меня любить: ловкие кувырки навстречу, громкое урчание, нежность во взгляде, все это осталось… Может, кот считал меня сестрой по несчастью, у которой просто не хватает сил выгнать с нашей территории захватчиков – Егора с Мишкой? И он жалел меня, а я его: коту ведь тоже приходилось несладко… К счастью, наш сын был спокойным ребенком и ни разу не схватил Мышкина за хвост. Они даже играли вместе: Мишка конструировал что-нибудь из лего, а кот пододвигал ему лапой детальки.

А потом кот заболел… Я услышала, как он стонет во сне, и вызвала ветеринара. Тащить Мышкина в клинику я не хотела, ведь он ни разу за свою жизнь не выходил из дома, и для него это был бы жуткий стресс, который вряд ли пошел бы ему на пользу. Так мне казалось…

– Нужно провести обследование, – ощупав его живот, сказал врач в круглых, как у доктора Айболита, очках. – Но я и так могу сказать вам, что необходимо оперативное вмешательство.

– В смысле – операция? – тупо уточнила я.

Егор мягко сжал мое плечо:

– На сколько она может продлить его жизнь?

– Ему пятнадцать лет.

– Почти пятнадцать…

– Не факт, что он вообще выйдет из-под наркоза.

– Тогда – нет! – вскрикнула я и, схватив Мышкина, прижала его к груди. – Зачем его мучить, если нет шансов?

Мотнув головой, ветеринар ткнул дужку очков пальцем:

– Я не говорил, что их нет…

– …но они ничтожно малы, – завершил фразу мой муж. – Пожалуй, не стоит рисковать. Пусть спокойно проживет, сколько ему отпущено.

– Немного. – Доктор коснулся пальцами серой шерсти. – Опухоль довольно большая… Недели две максимум.

Меня обдало ознобом:

– Не может быть! Он же никогда не болел. Вот увидите, он проживет еще несколько лет.

А наутро стало ясно, что Мышкин понял каждое слово, я ведь столько разговаривала с ним… Он умер той же ночью. После ухода врача кот бродил по квартире, опустив голову, потом тяжело падал на пол, издавая громкий стук. Он уже так исхудал – кости бряцали о пол. Эта худоба насторожила меня гораздо раньше, но я прочла в интернете, что коты всегда худеют в старости, и поверила… Мне так не хотелось думать о плохом, ведь жизнь только-только стала хорошей!

Вечером Мышкин впервые не позволил мне погладить себя: когда я присела рядом и протянула руку, он со вздохом встал и ушел под письменный стол. Я не стала приставать к нему, тем более Мишке нужно было помочь с поделкой для садика. Мы втроем смеялись и лепили какую-то ерунду, пока мой кот умирал… Но я даже мысли такой не допускала.

Что-то разбудило меня ночью… Я вышла из комнаты и обнаружила Мышкина на полу в коридоре, но это не напугало меня, ведь он весь вечер перебирался с места на место. У нас уже включили отопление, а на улице еще не похолодало, и мы тоже изнывали от жары. Я убедила себя, что кот просто ищет прохладное место…

На этот раз он не только позволил коснуться себя, но и замурлыкал под моей ладонью – громко, как раньше. Я возликовала:

– Тебе лучше? Ты поправишься, малыш. Все будет хорошо. Спи спокойно, мой котик.

И он уснул. Как оказалось, навсегда…

Утром его первым обнаружил Егор: кот вытянулся на полу в кухне, зубы его были стиснуты и оскалены, видно, последний приступ был непереносимым… Я готова была размозжить себе голову об угол стола, но тут сзади раздался Мишкин голосок:

– Мамочка, а мы вместе отнесем поделку?

«Прости, мой котик!» – взвыла я про себя и повернулась к сыну:

– Конечно, малыш!

И за спиной подала знак мужу: «Спрячь Мышкина». Егор понимал меня без слов…

Наш ребенок так и не увидел своего друга мертвым, мы похоронили кота в лесочке неподалеку от нашего дома, пока Мишка был в садике. Кстати, наша поделка заняла первое место в районном конкурсе. Будь она неладна…

Там, у земляного холмика, Егор в первый и последний (надеюсь!) раз услышал, как я рыдаю. Сама не подозревала, что со мной может случиться такая истерика, с моей-то детдомовской закалкой… Но я истошно кричала и выла так, что мой муж побелел от ужаса. Кажется, он не понимал, почему я реагирую столь бурно, для него Мышкин был просто котом. А я впервые в сознательном возрасте потеряла родное существо, члена моей семьи.

* * *

Егор стал вторым, кого я потеряла.

После смерти Мышкина прошло всего десять дней, и я еще не могла назвать себя абсолютно вменяемым человеком, поэтому просила помощника повара (то есть моего) снимать пробу после меня – мало ли что я могу учудить… Пока вроде бог миловал, но в голове моей гудело набатом: «Не спасла. Не спасла».

Депрессия накатывала волнами: то вдруг я снова начинала замечать краски осени и даже улыбалась солнцу, то меня тошнило от одной мысли, что нужно выйти из дома, и хотелось забраться с головой под плед и не высовываться до весны. Сердце так и выскакивало, хотя никакой тахикардии у меня не было, и то и дело подступали слезы.

Но у меня был Мишка… Ему я сказала: котика пришлось положить в больницу, чтобы сын привыкал к его отсутствию постепенно. Это я без конца искала Мышкина взглядом и ночами, вставая в туалет, машинально придерживала дверь, чтобы кот просочился за мной следом и я погладила его. Такие вот у нас были ночные свидания.

Каждую минуту я ждала, что Егор обнимет меня и скажет необходимую в такие дни банальность: «Я с тобой, Лянка. Мы справимся».

Но муж внезапно разучился читать мои мысли…

О смерти Мышкина он забыл, как только мы вернулись домой. Егор приготовил ужин, а такое случалось не часто, и даже украсил картофельный рулет, точно у нас был праздник. Мне впервые захотелось швырнуть ему тарелку в лицо… Но я не сделала этого, ведь сын уже был дома, просто отказалась есть, и они с Мишкой звенели вилками вдвоем. Неужели Егор и впрямь отмечал победу над котом? Мышкин ушел, а он остался…

Мне не хотелось думать об этом, но думалось. И постоянно вспоминалось, как вскинулся Егор, когда я сказала, что нужно пригласить ветеринара домой:

– Да ты что? Это же дорого!

Мой кот умирал, а он думал о деньгах…

Эта обида мешала мне смотреть мужу в глаза, как будто это не он, а я проявила непростительную скаредность. Да, мы откладывали все, что могли, на первый взнос по ипотеке, ведь Мишка рос и жить в одной комнате становилось все труднее, но есть в жизни вещи, на которых не экономят…

И все же то, что произошло, стало для меня громом среди ясного неба. Вечер шестнадцатого октября – дата навечно врезалась в мою память! – был самым обычным: я искупала и уложила Мишку, Егор возился с очередным программным обеспечением, или что он там разрабатывал на этот раз… Во время работы муж всегда надевал наушники, чтобы наши разговоры его не отвлекали.

Помню, я бормотала эти стихи:

Установив ширму, отделяющую детскую кроватку, я забралась с книгой в кресло, но не успела даже найти абзац, на котором остановилась, как муж вдруг снял наушники и произнес фразу, разрубившую наш мир надвое:

– Я ухожу от тебя.

Не знаю, как не закричала в тот момент, – так меня пронзило болью, вонзившейся в рану, еще не зажившую после смерти кота. Может, мне и не удалось бы сдержаться, если б я не была детдомовкой: мы годами учимся терпеть боль разного рода. Поэтому первая мысль, высветившаяся в черноте, на миг поглотившей меня, была: «Не показывай ему».

И я рассмеялась Егору в лицо! И пары секунд не прошло.

– Слава богу! – вот что у меня вырвалось. – А я никак не могла решиться предложить тебе развестись.

Помню, как у него приоткрылся рот и он уставился на меня такими глазами, будто не сообщил полминуты назад о своем уходе.

– Ты… – Ему не сразу удалось продолжить фразу. – Ты серьезно?

Я продолжала улыбаться, как балерина, ступни которой стерты в кровь. Никто не должен видеть, до чего тебе больно, особенно тот, кто причинил это страдание.

– Конечно, серьезно. Прямо отлегло…

– Но…

– Значит, ты тоже думал об этом?

– Я…

«Я! Не ты, а я… Не смогу жить без тебя!» – на секунду пришлось стиснуть зубы, чтобы этот вопль не вырвался наружу.

Не знаю, сколько я продержалась бы, если б на помощь не пришел Мишка – вскрикнул во сне, словно почувствовав, что происходит с родителями. Я метнулась к нему, тряпичной куклой осела за ширмой у кроватки, убедившись, что сын спит и лоб у него не горячий.

Это я проверила на автомате, мозг мой отключился… В какой реальности я находилась? Все казалось незнакомым, ненастоящим. Несколько минут назад я жила в любви и казалась себе почти счастливой женщиной, и вот все до неузнаваемости вывернуто наизнанку. Любовь обернулась фальшью, счастье – иллюзией. Человек, без которого я не могу дышать, хочет уйти от меня.

И еще смеет удивляться тому, как я это восприняла!

Значит, я все сделала правильно – Егор ждал повторной истерики, отчаяния, мольбы… Ничего этого не будет. Мой любимый Гумилев смеялся в лицо палачам, я попробую продержаться на том же уровне стойкости. Главное, чтобы Егор ушел поскорее, прямо сейчас, ведь надолго меня не хватит. Когда я закрою за ним дверь, из меня вырвется все, что туго закручивается внутри, спираль расправится, и горе затопит мой мир. Но необходимо дотерпеть…

«Встала и вышла! – приказала я себе. – Никаких слез. Ни одного упрека. Ты выжила без матери, не умерла следом за Мышкиным, выживешь и без мужа. И малышу своему не дашь пропасть».

Сгорбившись, Егор так и сидел на компьютерном кресле. Глянул на меня снизу: мне почудилось или глаза покраснели? С чего бы?

– Можешь взять крокодила Гену, – разрешила я и продохнула очередной укол в сердце: так мы называли наш гигантский чемодан, в который помещались вещи всей семьи. Не так уж много мы с ним и путешествовали…

– То есть… Прямо сейчас?

– Почему нет?

– Уже ночь на дворе.

– И что? Тебя туда ночью не пустят, что ли?

– Куда?

– Ну, куда ты собрался уходить… Мне можешь не сообщать, эта информация меня не интересует. Ни имя, ни адрес.

Выпрямившись, Егор завороженно покачал головой:

– Как ты легко все решила…

– Я поддержала твое решение, – исправила я. – Ты хочешь уйти, я не против отпустить тебя. Напротив, только за. Так чего тянуть?

– Да я же…

Муж опять сбился и уставился на меня, чуть приоткрыв рот, точно ждал, что я прочту его мысли и все скажу за него. Но у него это всегда получалось лучше. Казалось, Егор и сам не осознавал, насколько все изменилось… В точности как он хотел этого. Только теперь ему почему-то не верилось, что все оказалось так легко.

– Ты действительно хочешь, чтобы я ушел? – спросил он тихо. Это прозвучало даже как-то жалобно. – Но почему?

– Слушай, я же не спрашиваю, почему ты решил уйти. Ты заметил?

– Погоди…

– Давай ты тоже не будешь задавать вопросов. Такие выяснения отношений обычно здорово все портят. А нам ведь нужно остаться по крайней мере приятелями, у нас же сын растет, и мы оба его любим. Так?

Он кивнул и пробормотал почти неразборчиво – мы оба не повышали голоса, чтобы не разбудить ребенка:

– Это какое-то безумие… О чем мы вообще говорим?!

Не оборачиваясь, я указала на платяной шкаф:

– Крокодил Гена наверху. Снимешь сам?

– Ты настаиваешь?

– Я не вижу смысла ломать комедию. Мы оба хотим одного, так зачем же тянуть?

В том, с каким усилием Егор повел головой, просматривалась собачья попытка освободиться от ошейника. Тело выдавало его истинные желания, противореча словам, которые он произносил вслух.

– Ничего не понимаю… Ты настаиваешь?

– Ну хватит! Завтра мне рано вставать, так что будь добр – не тяни резину.

Помедлив только пару секунд, Егор встал, а мое сердце упало: «Он и вправду уйдет?!» Но лицо было натренировано, я уверена, на нем не отразилось ничего.

– Когда ты перестала меня любить?

Кажется, ему доставляло удовольствие тянуть колючую проволоку прямо сквозь мое тело. Но улыбка моя стала еще шире:

– Может, тогда же, когда и ты меня?

– Но я…

– Ты не заметил. Понимаю. Ты был слишком занят своей, отдельной от нас жизнью.

– У меня нет никакой отдельной от вас жизни!

«Неужели он не позволял себе изменять мне?» – в это как-то не верилось, хотя и хотелось верить.

– Зато теперь начнется.

– И у тебя, по-видимому, тоже? – не удержался он.

– Ну конечно, – произнесла я мягко, чтобы Егор не решил, будто за меня говорит обида. – Мы оба начинаем новый этап, что в этом плохого?

Между его бровями так и не расправлялись тонкие четыре складки. Они делали его старше…

– Мы хотели прожить вместе до самой смерти.

Вместо всхлипа у меня вырвался смешок:

– Вот сейчас самое время это вспоминать!

– А когда еще?

– А нужно ли вообще? Люди многое планируют, только ничего из этого не сбывается. Почти ничего. Чудесный сын у нас родился, это главное.

– И ты считаешь, этого достаточно?

– Крокодил Гена на шкафу, – упрямо повторила я. – Он толстопузый, в него все поместится.

Чуть дернув краешком рта, чтобы показать, что оценил шутку, Егор прошел мимо меня к шкафу и без видимых усилий снял чемодан. Я не оборачивалась, только слышала, как он стаскивает с вешалок и бросает вещи.

– Плечики тоже возьми, пригодятся.

– Что? А… Да, спасибо.

Я услышала дробный звук – деревянные изогнутые плашки стукнулись о пластик. Внезапно воцарилась тишина, и у меня напряглись мышцы спины. Почему-то померещилось, будто Егор сейчас ударит по моей голове чем-то тяжелым, хотя он даже ни разу не замахивался, тем более не бил меня.

Но муж только спросил:

– Как же ты будешь жить без меня?

– Я как-то жила и до тебя. Мы же не с рождения вместе, забыл?

– Ты сильная.

«Он бредит. – Я едва не скрипнула зубами. – Какая сила? Ее не осталось во мне… Как там у Достоевского? Ветошка… Вот кто я сейчас».

– Я могу приходить к сыну?

– Ну конечно, о чем речь!

Мне едва удалось не завопить от радости: «Я буду видеть тебя!» А Егор еще и поблагодарил серьезным тоном:

– Спасибо. Я надеялся, что ты пойдешь мне навстречу.

Конечно, он и не догадывался, как я любила тайком смотреть на него, любоваться рисунком губ, мысленно гладить пушистые рыжеватые волосы, ловить задумчивые взгляды. Я тут же опускала ресницы, утыкалась в книгу, надеюсь, он ни разу не поймал меня за подглядыванием… И уходил, не догадываясь, что уносит в себе бесконечную Вселенную, которой была моя любовь.

Впрочем, почему – была? Она такой и осталась.

Крокодил Гена, как всегда, еле впихнулся в узкий лифт, который грохотал так, что я начинала мечтать о жизни в глухой деревне. А я едва не притоптывала от нетерпения, пока Егор возился с чемоданом: скорей, скорей! Уже не могу держать все в себе, мне нужно выплеснуть…

– Сейчас всех соседей перебужу, – проворчал он, и в этот момент двери начали съезжаться.

Его лицо исказилось паникой. Мне даже показалось, будто рука Егора дернулась в попытке удержать их, но он вовремя опомнился. Лифт закрылся и раздраженно загудел. Я осторожно притворила дверь и повернула замок. Он даже не щелкнул, все произошло очень цивилизованно.

Меня стошнило яростным рыком, едва я добежала до туалета и упала на колени. Ничего романтичного в нашем прощании не оказалось…

С полчаса я рыдала над унитазом, отплевывалась и сморкалась, извела целый рулон туалетной бумаги. Если б Егор не разлюбил меня раньше, то от такого зрелища последние искры в его душе точно погасли бы. Но я сидела на холодном полу в полном одиночестве, никто не утешал меня, да это было и невозможно. Какую надежду дать человеку, лишившемуся жизни?

Когда я переползла из туалета в ванную, то грелась под душем так долго, что наверняка превысила месячный лимит по расходованию воды. Только в тот день я об этом не думала, бытовые проблемы подползли позднее, как стая варанов, ждущих, когда подраненный человек наконец сдастся.

Укутавшись в теплый халат, я подошла к окну в кухне и убедилась, что нашего «китайца» нет на парковке. Егор уехал.

Он ушел от меня.

* * *

– Почему она называется бабушкой?

Сын смотрит на меня глазами своего отца, наверное, поэтому меня постоянно тянет поцеловать его. Пока Мишка не уворачивается – у меня еще есть пара лет счастья впереди…

– Тебя интересует происхождение слова?

– Наверное, – озадаченно произносит он.

Я уступаю его возрасту:

– Хочешь понять, откуда взялось это слово?

Мишка кивает с облегчением, такая постановка вопроса ему более понятна. Я подбираю выражения, которые не унизят моего мальчика, ведь ему хочется чувствовать себя наравне со мной, рассуждать о важных вещах – этимология слова лишь повод к куда более важному разговору. И мы оба это понимаем…

– На Руси уважаемую женщину называли «бабой». Знаешь, сейчас это слово произносят с презрением, но так было не всегда. От него и произошла ласковая форма – «бабушка».

«Но, черт возьми, это все не о ней! Не о твоей бабушке», – этого я не произношу, хотя на языке так и вертится.

Мы гуляем по набережной Серафима Саровского в нашем Щелкове, погода сегодня просто чудесная, от недавнего ливня не осталось и следа. Впрочем, прошло уже два дня, и за меньший срок жизнь выворачивается наизнанку, я-то знаю…

Но сейчас не хочется думать о плохом, такое блаженство разлито в солнечном дне. Я люблю наш городской простор, разделенный Клязьмой. У мостика она бурливая, как горная река, и Мишка всегда тянет меня посмотреть на это буйство стихии в миниатюре. Он только что в очередной раз изучил содержимое нутра шемякинской скульптуры «Человек-часы», вприпрыжку пробежал мимо часовни (а я подумала, что давно пора побеседовать с ним о главном), потом пообщался с бронзовой девочкой с хвостиками, которой дедушка показывает солнечные часы: эту композицию «Время» мы никогда не пропускаем.

На этот раз мой сын, похоже, задумался: а где же его дедушка? Похлопал старика по плечу… А следом наверняка вспомнил и о бабушке, которая прилетела вчера. Егор, конечно, встретил ее, и, видимо, все сложилось не так уж плохо, потому что он не позвонил утром с предложением «просто прокатиться».

– К тому же люди прислушивались к лепету младенчиков, – продолжаю я, пока идем к мостику, – а те всегда повторяют похожие слоги: ма-ма, ба-ба.

– Па-па! – радостно добавляет Мишка.

Приходится согласиться:

– Конечно. Вот кто-то в старину и решил: раз чаще всего новорожденный говорит «мама», он зовет ту женщину, которая его родила и кормит молочком. А «баба» – старшая в семье, которая тоже нянчит ребенка на руках, поет ему колыбельные.

– А папа?

В моей сумке начинает тихонько наигрывать телефон; когда я извлекаю его, у меня вырывается:

– Сто лет жить будет!

– Кто? – интересуется Мишка.

– Твой папа. Я отвечу?

Сын радостно кивает несколько раз – для верности. В конце я всегда передаю трубку ему, чтобы Егор мог спросить, как прошел день. Не сомневаюсь, что его это интересует неподдельно. Если б он не ушел от нас, я вообще могла бы поклясться, что мой прекрасный муж еще и лучший отец в мире. Но какой смысл теперь говорить об этом?

– Привет. Жив? – произношу я в трубку и одновременно слежу за тем, как Мишка восторженно разглядывает мелкие пороги Клязьмы. Главное, чтобы не перегибался через перила.

– Пока да. – Голос Егора звучит не слишком весело. – Но это ненадолго… Ты не поверишь, моя непредсказуемая маман опять решилась на крутой вираж судьбы и остается в России.

– С чего вдруг?

– Заявила, что в трудное время должна быть вместе с Родиной.

– То есть она уже вернулась? Больше не полетит туда?

– Как знать!

Я невольно перебиваю:

– А ты считал годы? Я так и знала, что ты тоскуешь по ней.

Помолчав, Егор отвечает удивленно:

– Вообще-то она моя мать… И она не исчадие ада, что бы ты о ней ни думала! Конечно, я скучал по ней. Не то чтобы тосковал! Но у нас ведь не было особых разногласий.

– Кроме одного.

– Серьезно? Какого?

– Меня.

– Разве?

– Только не говори, что забыл ту недельную истерику насчет детдомовки неизвестно какого происхождения, проникшей в вашу интеллигентную семью.

Иногда и мне хватает дыхания на длинные фразы…

Господи, как я боялась ее! Кажется, кроме меня никто не замечал, как смертельно леденели ее небесные глаза, когда она смотрела на меня. А я немела от страха, когда Василиса Михайловна только поворачивалась ко мне! Ее неприятие впивалось в меня иглами, длинными, как у дикобраза, и приближаться не было необходимости… Даже в имени ее – это я слышала явственно! – посвистывают клинки, готовые чиркнуть мне по горлу, если придется. Василиса ведь из тех амазонок, у кого любое оружие так и срастается с рукой, а в детстве она даже занималась фехтованием, имела какой-то разряд. Когда Егор подрос, она и его затащила в этот вид спорта, у него первый юношеский.

– Это было так круто – чувствовать себя мушкетером, – любит вспоминать он.

А вот о том, как в четырнадцать лет сломал зимой руку, просто поскользнувшись на улице, и она утратила былую ловкость, мой муж упомянул лишь однажды. Я не спрашивала, но почти не сомневаюсь: Егору до сих пор стыдно за то, что он так подвел маму…

Опять выдержав паузу, он произносит просительным тоном:

– Лянка, мы можем встретиться? Ты где сейчас?

– На мостике. Рядом с парком Солнечных часов.

– Буду через три минуты.

От своего дома ему действительно не дольше идти быстрым шагом. Заметив, как я прячу телефон, Мишка возмущенно таращит глаза:

– А я?! Ты не дала мне поговорить с папой!

– Папа сейчас придет, – поспешно успокаиваю я. – Увидитесь.

Он подпрыгивает от радости, металлический лист отзывается хорошим летним громом, хотя еще начало мая:

– Ур-ра!

Иногда меня просто выводит из себя то, как Мишка любит своего отца и радуется встречам с ним. Он добрее меня, в его сердечке нет никакой обиды, а вот мне никак не удается очистить свою память от фразы: «Я ухожу от тебя». Она будет звучать вечно…

Даже утки, которых на Клязьме целые стаи, больше не интересуют Мишку. Как заведенный, он вертит головой, боясь пропустить миг, когда вдалеке покажется фигура его отца, чтобы броситься навстречу со всех ног. Я замечаю Егора первой, но прикусываю язык, чтобы малыш не испытал разочарования. И уже в следующую секунду Мишка вскрикивает тоненько и восторженно, как птица, вырвавшаяся из силка:

– Папа!

И бежит прочь от меня…

Никогда не научусь не испытывать боли в этот момент.

Его слегка рыжеватые волосики топорщатся от восторга, который Мишка чувствует каждый раз при встрече с Егором. Радовался бы он так же, если б это я приходила к нему изредка, а не находилась рядом постоянно? Меня до дрожи пугает возможный ответ, способный перечеркнуть и обессмыслить всю мою жизнь.

Я ведь, по сути, только мама. Хорошей жены из меня, видимо, не вышло, а профессию повара я никогда не воспринимала как призвание. Просто вчерашняя детдомовка нуждалась в гарантированном куске хлеба, поэтому и окончила кулинарный техникум. Правда, в наше время он уже гордо именовался колледжем… Нет, я никогда не тяготилась работой, но отношусь к ней без фанатизма. Готовлю я хорошо, часто придумываю что-то новенькое, но не горю своим делом, как лучшие кулинары мира. Наверное, стоит стыдиться этого, только мне все равно.

Я не признавалась в этом даже Егору, но меня не оставляет ощущение, будто мое призвание в чем-то другом. Вот только в чем? Изредка у меня рождаются стихи, но я понимаю, что поэзия не станет делом моей жизни, ведь настоящие поэты наверняка пишут не раз в месяц… А другими способностями, не говоря уж о талантах, я обделена.

…Мишка уже висит у отца на шее, и я издали вижу, как светится улыбка Егора. С него сейчас вполне можно нарисовать картину «Отцовское счастье». Я знаю, это неподдельно, почему же он не мог заставить себя остаться с нами ради сына? Это было чересчур для него?

Я вынуждаю себя растянуть губы и киваю. В первый момент мне мерещится, будто Егор порывается поцеловать меня в щеку, но вовремя останавливается и дружелюбно кивает в ответ:

– Какое небо сегодня, а?

Ничего сказать я не успеваю: над нашими головами с ревом пролетает грузовой самолет, едва не задевая крыши. От Щелкова рукой подать до аэродрома Чкаловский, да и монинский ненамного дальше, так что воздушные трассы пролегают практически по улицам нашего города. Мы давно привыкли к этому беспокойному соседству, просто порой приходится делать незапланированные паузы. Я молча смотрю на Егора… И молю: пусть этот самолет зависнет над нами!

– Она сейчас у тебя? – спрашиваю я, когда мы снова можем расслышать друг друга.

Егор пожимает плечами:

– Вообще-то это ее квартира.

– Я помню, она запретила ее продавать…

– Намекаешь, что мама всегда планировала вернуться? – Опустив на землю Мишку, который тут же бросается смотреть на воду, он с подозрением щурится. – Но ведь у нее были там любимый человек, шикарный дом, работа, так что мне казалось: она неплохо устроилась на новом месте.

Здесь Василиса Михайловна была риелтором и за океаном продолжила свою деятельность. Надо отдать ей должное, быстро изучила американские законы, даже язык освоила, хотя в ее возрасте это не так просто. Но вряд ли она гребла деньги лопатой…

Упорно читая мои мысли, Егор возражает:

– Думаешь, маме особо нечего там терять? А как же этот ублюдок Аркадий, который утащил ее на край света?

Он до сих пор не допускает мысли, что это было добровольное решение Василисы? Преданный сын – вот его главная роль.

– Мне ничего не известно об их отношениях, – напоминаю я. – Может, все сложилось не так уж гладко…

– А ты не допускаешь, что мама действительно могла испытать ностальгию, прилив патриотизма, что там еще?

– Ты сам в это не веришь…

Егор сокрушенно вздыхает:

– Не знаю…

Я смотрю на сына и надеюсь, что мой голос звучит равнодушно:

– Значит, она будет жить с вами?

Его глаза насмешливо вспыхивают:

– О! Не ожидал, что ты теперь обращаешься ко мне на «вы»…

Похоже, Егор против того, чтобы я совала нос в ту жизнь, ради которой он отказался от сына. Я не упорствую. Разве на самом деле мне хочется что-то знать об этом? Возможно, дама его сердца и впрямь до сих пор не переехала к нему… Или она замужем? О…

Я обрываю себя:

– Ладно, неважно. Мы собирались поесть пиццы, пойдешь с нами?

– В нашу? – оживляется он. – Конечно.

Неподалеку есть пиццерия, которую первым обнаружил Егор, и нам так понравилось там, что мы ходили только в это заведение. Потому он и назвал ее «нашей», хотя никаких «нас» больше нет. Любовь к пицце оказалась долговечней любви к семье.

А моя жизнь в последнее время превратилась в день сурка: кажется, вот только что я мазала кремом лицо после душа и вот уже снова стою в ванной перед зеркалом… Куда подевались целые сутки? Чем я занималась? На что потратила драгоценное время? Стоило задуматься об этом, и обряд приготовления ко сну стал вызывать у меня ужас. Еще один шаг к старости… Неужели я своей рукой смахиваю собственную жизнь, как картинку на телефоне?

И это будет продолжаться, пока он не разрядится окончательно.

* * *

Мишка наворачивает уже второй кусок, когда нам наконец приносят кофе. В последнее время моя голова просто лопается, когда я вижу Егора, но заставляю себя думать, что это просто давление падает.

Он приподнимает чашечку:

– Будем?

Это звучит издевкой, ведь вместе нас не ждет уже ничего. Но я не подаю вида, как резануло это бессмысленное слово, улыбаюсь над чашкой, отпиваю кофе, горечь которого не подсластил даже добавленный сахар. И только сейчас замечаю, что рыженькая курносая официантка почему-то не уходит, переминается у нашего столика. Мы с Егором одновременно переводим взгляды на нее, но обращается она к нему – еще бы! На него приятнее смотреть…

– Вы наши постоянные клиенты, я вас помню. Хотела предупредить, что через две недели мы закрываемся.

– Как?! – вскрикиваем мы одновременно.

– Хозяин уезжает из страны. Ну, вы понимаете почему… Сворачивает бизнес.

– Ох, как жаль. – Я говорю искренне – эти стены полны воспоминаний о счастливых днях, которые мы пережили. Скоро их тоже не останется…

– Жаль не того, что он решил сбежать, – поясняет Егор, – а то, что ваша пиццерия закрывается.

– А нам-то как жаль!

Теперь мне кажется, что даже веселые веснушки официантки сегодня выглядят бледнее обычного. Егор озабоченно спрашивает:

– А здесь что будет?

– Сама не знаю, – вздыхает она. – Кто-то говорил, вроде алкомаркет откроют…

У меня вырывается:

– Фу!

Магазины, торгующие спиртным, и так в каждом доме… Оттого, что свекровь подозревала во мне наследственную алкоголичку («Но ты же без понятия, кто твоя мамаша!»), я не пью даже пиво. Не знаю, кому я с большей яростью доказываю свою устойчивость – ей или себе самой?

– Нас всех – под расчет, – уныло продолжает официантка. – Будем искать работу.

– Вот же гадство, – с чувством произносит Егор.

При нас с Мишкой он никогда не позволяет себе выругаться от души, и наше расставание ничего не изменило. Я это ценю. Надо бы отдать должное Василисе Михайловне и признать, что она хорошо воспитала сына, но мне хочется думать, что Егор стал таким не благодаря, а вопреки. У нее-то, помнится, и не такие словечки проскальзывали.

– Это да, – соглашается официантка. – Ну ладно, я…

Не закончив фразу, она отходит от нашего столика, скрывается в подсобке. Я смотрю на симпатичную смуглую женщину за стеклом, которая ловко крутит диск теста, и думаю: куда она пойдет? Пристроятся ли они все в таком же теплом хлебном месте или им придется прозябать на унылом холодном складе где-нибудь за городом?

– И тут политика, – бурчит Егор, хотя знает, что я избегаю разговоров на эту тему.

Кофе уже остыл, но я допиваю его – голова раскалывается. К счастью, Мишка не прислушивался к разговору, он упивается едой так самозабвенно, что это порой пугает. Пока наш мальчик худенький и быстрый, но каким станет лет через пять? Впрочем, сейчас его увлеченность пиццей нам всем на руку – слова официантки не испортили ему вечер.

«Вот и еще одна страница нашей жизни закрыта», – думаю я, но не произношу этого вслух. Или предчувствую, что Егор в миллионный раз считает мою мысль?

– Ну вот и еще одна страница нашей жизни…

– Как ты это делаешь? – не выдерживаю я.

– Что?

– Я только что подумала то же самое. Просто этими же словами!

У него неожиданно дергается подбородок, едва наметившаяся ложбинка на котором всегда казалась мне невероятно трогательной, хочется осторожно прижать к ней палец. Он вымученно усмехается:

– Мы всегда были на одной волне.

– Были, – соглашаюсь я. – В прошлом. С какой стати ты лезешь в мои мысли сейчас?

Наклонившись, Егор сообщает шепотом заговорщика:

– Я остался в тебе. По крайней мере, в твоей голове.

От того, что его лицо, которое я люблю просто болезненно, находится так близко, у меня путаются мысли, жаркие и темные, обжигающие даже щеки. Мне хочется прижаться к нему или оттолкнуть.

– Прекрати! Мы не за этим сюда пришли. – Я невольно озираюсь, пытаясь сообразить, в каком мире нахожусь. – А зачем мы сюда пришли?

Внезапно включившись в разговор, Мишка басит:

– За вкуснятиной…

Егор откидывается на спинку дивана и смеется:

– Все предельно просто!

Сдвинув рыжие бровки, сын произносит угрожающе:

– Не смейся надо мной.

– О! – удивляется Егор. – Слышу мамины интонации…

– Ты сейчас о которой…

Он не дает мне договорить:

– О тебе, конечно. С моей мамой Мишка и познакомиться не успел.

«Я и не допущу!» – при малыше я не произношу этого вслух, но раз уж Егору дано читать мои мысли, он все поймет без слов.

Неожиданно наш разговор меняется: вдруг выясняется, что Мишка не просто услышал все сказанное официанткой, но и раздумывал над этим, пока его родители, как слепые кутята, тыкались и шарахались от собственного прошлого. Прожевав последний кусок (я научила его оставлять самый вкусный на закуску!), сын произнес то, что становится крепким крючком, зацепившим и вывернувшим всю нашу жизнь. Не наизнанку, просто на другую сторону…

– А давайте купим эту пиццерию! Ее же продают?

Егор невнятно мычит что-то насчет слишком больших ушей, потом соглашается:

– Продают. Только нам-то она зачем?

– Она же наша! Ты сам говорил.

– Наша. – Он бросает на меня виноватый взгляд. – Только твоя мама не спец в изготовлении пиццы.

– А мы и не будем печь пиццу, – заявляет Мишка, все так же активно жуя. – Мам, что ты любишь больше всего на свете?

Отвечаю, не задумавшись:

– Тебя.

Но сын втягивает меня в лингвистический диспут:

– Я – кто, а не что!

– Тогда… – Я медлю, пытаясь сообразить, к чему он клонит.

Не выдержав, Мишка торжествующе объявляет:

– Книги!

Он никогда не говорит «книжки», даже если речь о детской «лапше», я убедила его, что это неуважение к писателю.

– Точно, – произносим мы с Егором одновременно, а наши взгляды пугливо скрещиваются.

– Вот! – ликует наш сын. – Значит, ты должна стать хозяйкой книжного магазина!

Такое никогда не приходило мне в голову… Но в то мгновенье, когда мой сын произносит эти волшебные слова, что-то меняется в самом воздухе: проходит едва заметная глазу воздушная волна, реальность подергивается темным, но не пугающим маревом, из которого проступают корешки книг на причудливых полках. И запах становится другим – вместо терпкого печного духа пространство заполняется ароматом странствий и приключений, а еще предчувствием любви и страхом, тяжкими раздумьями и весельем. Словом, всем, за что мы так любим книги.

У меня начинают дрожать руки, и я убираю их со стола. Но Егор, кажется, успел заметить происходящее со мной и догадался: я сейчас переживаю примерно то же, как если бы внезапно узнала, кто я и откуда родом, увидела своих родителей и предков хотя бы до третьего колена. Ведь наш ребенок, сам того не подозревая, неожиданно открыл, в чем мое истинное предназначение…

Но тут Мишка, невинно улыбаясь, опускает меня с небес на землю:

– А еще здесь можно сделать маленькое кафе. Ты же, мамочка, все умеешь! Вот в этом зале книги, а тут столики. С пироженками!

Он возбужденно размахивает руками, указывая на то, что ему видится уже вполне отчетливо, и не сомневается: его родители тоже способны разглядеть уютный дом, где мирно уживаются духовная пища с хлебом насущным. Господи, как же я сама люблю что-нибудь жевать, когда читаю! Особенно яблоки. Но кому-то больше захочется пироженку… Почему бы нет?

Уставившись на сына, мы оба внутренне ужасаемся тому, как легко наш мальчик перемахнул возрастную пропасть и в этот момент стал взрослым человеком, разрабатывающим свой бизнес-проект. Ни слова произнесено не было, но я уверена, Егор ощущает те же тоску и восторг. Я не могу разобраться, какое чувство превалирует…

Он приходит в себя первым и спрашивает вполне серьезно:

– Как ты себе это представляешь? Где мы возьмем деньги?

Вздохнув, Мишка смотрит на отца с той снисходительностью, на которую способны только маленькие дети.

– У нас же две квартиры, – напоминает он. – Одну продадим, вот и деньги! С мамой понятно… А ты, пап, на компьютере будешь этой… раскруткой заниматься. А я буду всем в школе рекламировать наше книжное кафе!

– Книжное кафе, – повторяю я завороженно.

А Егор выдыхает:

– Обалдеть… Посмотрите на него! Он уже все продумал… Как тебе вообще такое в голову пришло?!

Сын улыбается мне:

– А помнишь, ты сказала, что мечтала бы работать на себя? Быть хозяйкой своего дела?

В каком бреду я могла ляпнуть такое?! Но Мишка врать не станет, значит, я и впрямь произнесла нечто подобное. Егор смотрит на меня с удивлением:

– Ты серьезно?

– Нет, – тут же отрекаюсь я.

– В смысле?! – возмущается Мишка. – Ты сказала!

– Наверняка сказала! Только… Сынок, это было… мечтой. Не более того. Мало ли о чем мы мечтаем.

– Ты сама говорила, что надо стремиться к своей мечте, тогда твоя жизнь имеет смысл.

То, как легко Мишка произносит эту длинную фразу, обнажает, сколько общего у них с отцом. И ведь запомнил, надо же…

– Золотые слова, – насмешливо тянет Егор. – Только вы оба забыли, что квартира, в которой я сейчас живу, принадлежит бабушке. Твоей бабушке, Мишаня. Мы не можем ее продать, даже если я соглашусь спать в гипотетическом кафе…

Но нашего сына не собьешь, он уже устремлен к мечте и торжествующе заявляет:

– Вы же еще не знаете! Бабушка станет директором.

– Тогда это книжное кафе не будет моим, – отзываюсь я максимально сухо.

Обычно мой ребенок сразу улавливает, когда я не желаю продолжать разговор, только на этот раз Мишка упрямится:

– Папа говорил, что директор и хозяин – это не одно и то же.

Егор делает гримасу и разводит руками: «Может, и говорил…» Надо нам поменьше болтать при ребенке, оказывается, он все запоминает. Аккуратно раскладывает по ячейкам своего пытливого мозга…

– Ты, мама, будешь хозяйкой. Значит, это будет твое кафе! А бабушка пусть продукты покупает. И книги, какие ты выберешь!

Слабо представляю, что я смогу давать Василисе указания, но Мишка не помнит свою бабушку и не видит в этом ничего невозможного. Он нервно сжимает в кулачке салфетку:

– Помнишь, ты на Масленице жалела, что… Ну как там? Про русскую кухню… Что ее нигде не попробуешь.

Это я помню. И действительно считаю, что у нас не развита сеть кафе с русской кухней, которую я обожаю. Еще в техникуме я ездила по окрестным подмосковным селам и собирала народные рецепты. Находила настоящие жемчужины! Только где тот блокнот? Может, еще цел? Вряд ли я могла просто выбросить заготовку своей мечты…

Пока я пытаюсь вспомнить, Егор неожиданно говорит:

– Между прочим, гениальная идея, парень! Место здесь ходовое, обжитое, в клиентах недостатка не будет, а смена имиджа может и новых привлечь. Тем более не просто кафе, а книжное. Можно проводить литературные вечера, выступления поэтов-писателей… Черт, это же интересно! Ты просто молодец, сын!

Мишкино личико розовеет от счастья в полумраке пиццерии, стены которой в моем воображении уже зримо меняются, обретая черты национального декора. В России столько народностей, можно орнаментом каждой украсить свой уголок и устраивать недели сибирской кухни, уральской, татарской, башкирской… Ну и так далее! От восторга у меня выскакивает сердце и потеют ладони, которые я сую под колени.

– Теперь я не усну, – вырывается у меня.

Егор остужает мой пыл:

– Только мне надо с мамой все обсудить. Она может сразу сказать «Нет», и все наши планы рухнут.

– Она злая? – спрашивает Мишка с опаской.

Сейчас он опять кажется просто маленьким мальчиком.

– Не злая, нет. Просто ей может не понравиться наш… бизнес-проект.

Сын озабоченно хмурится:

– А ты все правильно ей расскажешь?

– Не доверяешь мне? Может, сам расскажешь?

У меня замирает сердце: вот к чему все свелось! Егор отведет Мишку к бабушке, хотя мы договаривались, что никаких встреч не будет. Если я сейчас соглашусь, значит, предстану в их глазах меркантильной тварью, готовой принести ребенка в жертву бизнесу, которого даже еще нет. А если откажусь… Не сбудется мечта, только и всего. Впрочем, минуту назад этой мечты у меня и не было.

– Не делай этого, – тихо произносит Егор, заглядывая мне в глаза.

Одного этого уже достаточно, чтобы согласиться, ведь от его взгляда я размякаю, как черствый хлеб в молоке. А он еще и берет мою руку, которую я уже высвободила из-под колена. Вторя отцу, Мишка хватает другую руку, и я оказываюсь у них в плену. Трудно поверить, но я физически ощущаю, как эти двое накачивают меня собственной энергетикой, чтобы подчинить себе мои мысли.

– Вспомни свой любимый фильм! Как они держались за то крошечное кафе. И оно стало сердцем их городка…

А вот это уже запрещенный прием! Экранизацию романа Фэнни Флэгг «Жареные зеленые помидоры» я готова пересматривать каждый год и снова оплакивать то, что в моей жизни так и не было настоящей подруги, такой, как Иджи или Руфь. Уникальный случай, когда книга понравилась мне меньше, потому что в ней обесценилась возможность женской дружбы, все опустилось до любовной связи. А мне всегда хотелось найти именно подругу… Не получилось.

В детдоме я не доверяла никому – подставили пару раз, использовав мою откровенность, этого хватило. С Машкой-альбиноской лет в семь поделилась фантазией, которой упивалась каждый вечер перед сном, воображая себя маленькой восточной принцессой, украденной и брошенной на произвол судьбы коварными злодеями. А уже утром надо мной ржал весь детдом, обзывая Падишашкой. Это имя так и держалось за мной до совершеннолетия. Понятно, что я его ненавидела… Как и Машку.

И все же черт меня дернул сделать еще одну попытку поверить в женскую искренность. В тринадцать лет я так влюбилась в мальчишку, учившегося на год старше, что забросила домашние задания и целыми днями сочиняла плохие тоскливые стихи о неразделенной любви. Бродила по школе, как призрак, надеясь увидеть его хотя бы мельком, писала и рвала письма…

Видно, меня так допекло это «светлое чувство», что я поделилась переживаниями с соседкой по парте, с которой мы часто вместе гуляли после школы. Я воображала ее лучшей подругой! Заметив, как я взахлеб пишу, потом яростно зачеркиваю строчки, Вера выпытала, чем я таким занимаюсь на алгебре. А после уроков тот – самый лучший в мире! – мальчик подкараулил меня у школьного крыльца и больно ударил в грудь:

– Ты, чурка поганая! Че ты там про меня пишешь?! Ну-ка, давай сюда!

Он бил меня до тех пор, пока я не упала и, уже скорчившись на боку, не расстегнула дешевенький рюкзак и не отдала заветную тетрадку. Любой другой получил бы от меня сдачи после первого же удара, все-таки я не была домашним цветочком и рано научилась бороться за жизнь… Но поднять руку на Него?! Это казалось немыслимым даже после того, как он поколотил меня…

Странно, я чувствовала себя предательницей по отношению к собственным стихам, словно отдала на поругание своих детей. К счастью, он не рискнул прочитать их вслух.

После я злилась только на Веру, которой на следующий день надавала в туалете пинков, но не на него. Классная руководительница таскала меня к директору, мне грозили отчислением из школы и даже колонией для несовершеннолетних – мне было плевать! Когда ты уже пережил смерть, что может волновать в жизни? Почему-то меня оставили в покое…

Больше с тем мальчиком до самого окончания школы мы не перекинулись ни словом. Ко мне он не лез, видимо, прочитал стихи и убедился: ничего плохого я о нем не писала. Спасибо, что травли не организовал, а может (смутно надеюсь!), даже испытал раскаяние, обнаружив, сколько любви скрыто в корявых строчках моих стихов. Кто знает, если его жизнь не согрела другая любовь, вдруг он до сих пор хранит старую тетрадку и перечитывает изредка?

К чему я это все? Чтобы стало понятно, почему я до слез люблю этот старый, местами наивный фильм «Жареные зеленые помидоры», воспевший женскую дружбу, какой в моей судьбе не оказалось места.

– Странно, что ты помнишь, – говорю я Егору. – Ты же не смотрел его со мной!

– Пару раз смотрел. Там был прекрасный момент с барбекю из…

Я быстро показываю глазами на Мишку, которому еще рано знать, что труп жестокого мужа благодаря подруге может оказаться в котле.

– …баранины, – тут же меняет показания Егор.

У моего мужа явный криминальный талант! Бывшего мужа… Когда он так близко, я постоянно забываю об этом.

«Баранина» звучит совершенно неинтересно, поэтому сын пропускает фразу мимо ушей. В его янтарных глазах светится надежда, и он все еще сжимает мою ладонь теплыми пальчиками, хотя от руки Егора я уже освободилась.

– Ну? Мам?

– А вдруг у них уже есть покупатель? – слабо возражаю я. – И мы напрасно ломаем тут копья.

– Вот это нужно выяснить, – серьезно отзывается Егор. – Беру на себя.

– Надеешься, в сети найдется такая информация?

– Посмотрим. В любом случае я разведаю обстановку, не беспокойся.

Он переводит взгляд на сына и велит:

– А потом ты обработаешь бабушку.

– Легко! – отзывается Мишка тоном, который я много раз слышала от мужа.

Вопросительно улыбнувшись мне, Егор завершает разговор:

– Ляна, а ты продумай саму концепцию будущего кафе. Все же оно не простое, а книжное… Лучше тебя этого никто не сделает.

Музыка в пиццерии звучит плохая, но она не мешает тому, что в этот момент за нашим столом возникает обманчивая атмосфера единения, точно мы еще не перестали быть семьей.

Только я не могу позволить себе поверить в это…

* * *

Мишка ответственно готовится к встрече с бабушкой. Вряд ли предстоящий контакт с инопланетянами вызвал бы у него больше трепета… Впрочем, Василису Михайловну мой мальчик воспринимает примерно так же: нечто из другой реальности, незнакомой и непонятной.

А мне не удается побороть враждебность, которую вызывает у меня эта женщина, бросившая все, что должно быть дорого каждому человеку… Умирающего в хосписе мужа поручила сыну, а Егор чуть не терял сознание еще на пороге этого Храма Смерти, так что мне пришлось проведывать свекра в одиночку. По-моему, Сергей Иванович уже не совсем понимал, кто я такая, и почти не разговаривал, но глаза его улыбались. Ни разу этот человек не показал мне своей боли, ни физической, ни душевной, а ведь у него наверняка возникал вопрос, почему жена не появляется у его постели…

– Они уже много лет фактически жили каждый своей жизнью, только оставались в одной квартире. – Егор пытался оправдывать ее, только удавалось не очень. – Я еще в школе узнал, что у мамы есть… Ну, скажем, друг. Аркадий Ильич подвозил ее домой каждый вечер, и минут десять она не выходила из машины. Трудно было не догадаться… И почему-то меня это не потрясло, представляешь? Показалось естественным. Хотя если б ты завела себе… друга… я скончался бы в страшных муках! Наверное, у отца тоже кто-то был. Не знаю, почему он не уходил…

– Как сделал ты, – впервые добавила я после того, как мы с Мишкой остались вдвоем.

Тот давний разговор из времени, когда Егор мог приревновать меня к гипотетическому любовнику, вспомнился уже после того, как я узнала о возвращении свекрови. Без Аркадия – тот остался во Флориде. Наверное, их отношения неожиданно расклеились под жарким солнцем и распались на части, потому Василиса и вернулась, а вовсе не из чувства патриотизма, которым она прикрывается.

– Надо что-то подарить бабушке. – Мишка озабоченно поджимает губы, оглядывая угол с игрушками.

Они свешивают хвосты и ножки с полок стеллажа, сколоченного еще Сергеем Ивановичем, когда Мишка родился. Тогда на нем хранились пачки памперсов и салфеток, клеенки, запасные бутылочки и куча прочих необходимых для младенца вещей. На самый верх взгромоздилось детское автомобильное кресло, подаренное друзьями Егора. Вот только своей машины у нас тогда еще не было, мы получили в наследство «Рено» его отца. На ней мы и плавали на днях под дождем…

А свою слишком яркую спортивную машину Василиса продала перед отъездом. Не доверила сыну… Как по мне, так это не по-матерински, но мы с ней всегда мыслили разными категориями. Егор и в этом нашел для нее оправдание, заявил, будто его мать всегда боялась, что он не справится со скоростью. Ну да, ну да… То-то она таскала его еще ребенком прыгать с парашютом и чуть ли не по канату ходить над пропастью.

Выбирая наряд из немудреного Мишкиного гардероба, я пытаюсь помочь ему:

– Уверена, бабушка сама приготовила тебе подарок.

Сын смотрит на меня с упреком:

– Ну вот! А я должен сделать подарок ей.

– Нарисуй что-нибудь. Это лучшее, что ты можешь ей подарить.

– Да-а? – тянет он с недоверием.

– Конечно. Для меня это самые приятные подарки.

От его улыбки у меня замирает сердце – столько в ней нежности:

– Так это ты, мамочка… А бабушка, наверное, совсем другая. Да?

«Это уж точно», – думаю я, но отвечаю уклончиво:

– Не настолько, чтоб ей не понравился рисунок от внука.

Его забавные бровки опять сходятся у переносицы – Егор часто хмурится точно так же. Когда он ушел, я с особым жаром возблагодарила Бога за то, что сын – маленькая копия отца и можно любоваться им еще много-много лет…

– А что ей нарисовать? Собачку?

– Собачка – это прекрасно!

Из моей бездонной памяти, на дне которой еще копошится жизнь, не добитая моим мужем, всплывает давний эпизод: мы с Егором сидим на траве под высоковольткой у Ивантеевки, не обращая внимания на редких прохожих. А люди посматривают на нас с удивлением, ведь мы беззастенчиво устроили пикник у всех на глазах. Егор доедает бутерброд, я хрущу огурчиком, и мы обсуждаем, какая порода собак подходит нам больше. Мне нравятся корги, муж считает, что это всего лишь четвертинка настоящей собаки, если не меньше, ему ближе крупные псы. Но я заранее знаю, что гулять с питомцем чаще придется мне, Егора не выгонишь под дождь и не поднимешь рано утром, а, скажем, с доберманом я могу и не справиться.

– Ерунда, – фыркает он. – Глюкоза же справилась!

Мы хохочем, вспоминая мультяшный клип, и фальшиво орем дуэтом:

– Я гуляю с доберманом!

Собаку мы так и не купили, но я не особенно переживала, у меня был Мышкин. Зато ребенка родили, да еще такого невероятного!

Многое из того, о чем мы мечтали, не сбылось: не нырнули в Байкал, не построили домик на море, не освоили серфинг… Точнее, я не освоила, Егор умеет, кажется, все, похоже, мать готовила его в десантники… Наши планы вполне можно было реализовать, не на Марс же задумывали слетать! Но мы все откладывали, откладывали и упустили возможность… Может, как раз потому, что мы слишком легко и смешливо относились ко всему в жизни? А когда стало не до смеха, мы оба сломались.

Мишка уже рисует собачку, сидя за кухонным столом, и активно болтает ногами. В прошлом году он отказался от детского пластикового столика, заявив, что стал большим, и пришлось отдать его многодетным соседям снизу. Я не жадный человек, но расставаться со столиком было жаль: он вдруг показался мне корабликом, на котором уплывает частичка Мишкиного детства. И я с трудом удержалась от слез…

«Надеюсь, она оценит», – думаю я о бывшей свекрови.

И вдруг понимаю, что даже не представляю, как она выглядит сейчас. Мы не виделись пять лет, как уточнил Егор, вдруг я не узнаю ее? Некрасиво выйдет… Впрочем, я понимаю: как бы мне ни хотелось этого, вряд ли Василиса постарела на берегу океана. Наверняка вернулась поджарой и загорелой, а мы все в конце апреля смахиваем на бледных поганок…

Приходится писать Егору, хотя я делаю это лишь в крайних случаях: «Есть свежее фото мамы? Пришли!» Он отзывается моментально, но разочаровывает меня: «Нету!» и печальный смайлик. Как же без него!

– Ладно, – бормочу я. – Как-нибудь…

Но он уже перезванивает:

– Ты боишься ее не узнать?

– Хватит копаться в моих мыслях! Это уже невыносимо.

– Расслабься. Я сам заеду за Мишкой.

– Нет! – рявкаю я в трубку. – Без меня этой встречи не будет.

Когда меня охватывает страх за сына, изо всех углов выползают серые тени, шипящие гадюками. Они тянутся к моему мальчику, и во мне просыпается нечто первобытное – хочется схватить палку и мочить гадов одного за другим.

Егор протяжно вздыхает:

– Опять двадцать пять… Мы ведь уже обсуждали это. Ну хорошо, если ты настаиваешь, поехали с нами.

– Это ты с нами, – мстительно напоминаю я, и он вынужден согласиться:

– Ну конечно. Ты же отрезала меня, как заплесневелый ломоть.

Меня разбирает смех:

– А ты заплесневел?

Он хмыкает в ответ:

– Сейчас соскребу с себя зеленоватый налет и приеду к вам.

– Спасибо, – язвительно тяну я. – Это так любезно с твоей стороны!

Отключаю телефон, поворачиваюсь и едва не вскрикиваю, прямо перед собой увидев сына. Мишка держит готовый рисунок, но в рыжеватых глазках его неподдельная печаль. Присев, я сжимаю его плечики:

– Что такое, сынок?

– Ты ненавидишь папу?

Это звучит так серьезно и неожиданно, что меня чуть не передергивает, и я тут же начинаю спорить:

– Ну что ты?! Как я могу его ненавидеть, если он твой папа? Он подарил мне такого чудесного мальчика…

– А почему тогда ты его выгнала?

– Я его не… Знаешь, ты лучше у папы спроси.

– Я спрашивал, – сокрушенно сообщает Мишка. – Он сказал, что понятия не имеет.

– Даже так? Вот какой молодец!

Сын хмурит бровки, силясь понять:

– Значит, папа знает?

– Ну конечно. Он же сам захотел уйти.

– Значит… Это он нас ненавидит?

– Нет! Что ты!

Я прижимаю сына еще крепче, судорожно подыскивая объяснение. Ненавидит – это, конечно, сильно сказано. Просто не любит больше. Хотя это, наверное, еще хуже: жаркая ненависть может оказаться изнанкой любви, случись потрясение, и все вывернется так, как всем лучше. А нелюбовь – холодный монолит. Она цельная, в ней нет теплой сердцевины, в которой может выжить надежда…

– Тебя папа очень любит, – шепчу я в слегка оттопыренное ушко, покрытое светлыми волосками.

Но Мишка улавливает подтекст и, отстранившись, смотрит на меня внимательно:

– А тебя?

– А меня уже нет. Такое часто бывает, малыш… Взрослые люди сначала любят друг друга, потом перестают.

– Почему? – спрашивает он требовательно.

– Не знаю, – признаюсь я. – Так уж устроен человек. Каждый из нас не плохой и не хороший, в нас много разного. Поэтому очень трудно совпасть всеми частичками… Если столкнутся два острых угла, то они никогда не смогут совместиться.

– У вас с папой были углы?

– Если честно, я этого не чувствовала. А он… Наверное.

– Я тоже не чувствую никаких углов.

– Потому что тебя мы оба будем любить всегда. Ты мне веришь?

Не сразу, но все же он кивает и ласково прижимается ко мне. А я в тысячный раз благодарю Бога за то, что подарил мне такого чудесного мальчика. Ради него я справлюсь со всем.

– Мамочка, знаешь, как мы назовем наше кафе? – Сын мечтательно улыбается, и я отвечаю улыбкой, еще не зная, что прозвучит.

Пытаюсь угадать:

– Как? «Лукоморье»?

Он мотает головой:

– Да нет же… «Мышкин»! Помнишь, ты говорила, что назвала нашего котика в честь героя какой-то книги?

– «Идиот». Не ты, конечно! Это роман так называется. Но не называть же книжный магазин «Идиотом»… Слушай, ты – гений!

– Я знаю. – Сын скромно опускает глаза.

– «Мышкин» – то, что нужно.

– Только давай там все будет не в мышках, а в кошках. В котиках. Знаешь, как все удивятся! Давай?

И тут я понимаю, что должна из кожи вон вылезти, но создать этот вкусный памятник своему коту.

* * *

Взять быка за рога – наша встреча с Мишкиной бабушкой проходит под этим девизом. А ухватил аллегорическое животное не кто иной, как мой бывший муж, от которого я не ожидала такой прыти. Егор собрал нас в той самой доживающей последние дни пиццерии, на которую мы нацелились, чтобы Василиса все увидела своими глазами. Они до сих пор яркие, как у женщины-робота в какой-нибудь голливудской фантастике среднего пошиба.

Когда она устремляет на меня взгляд, как всегда быстро и уверенно, по-хозяйски войдя в пиццерию, я внутренне сжимаюсь, точно в меня метнули лазерный луч и сейчас в груди образуется дыра, как у героини Голди Хоун в черной комедии «Смерть ей к лицу». А Василиса выдаст голосом Мерил Стрип: «Я тебя насквозь вижу!»

Уже в следующий момент жгучий лазер теплеет, она чуть опускает веки, смягчая пронзительный луч, и улыбается во весь рот. А как же еще после Америки-то?! Густые волосы летят за ней осенним костром… Господи, да она ничуть не постарела! Заговоренная, не иначе…

Раскинув руки, словно мы по-прежнему семья, Василиса быстро направляется к нам через небольшой зал, смело демонстрируя невозможно красивые ноги под короткой светло-коричневой юбкой, и я в замешательстве приподнимаюсь: обняться с ней? Или она хочет потискать внука?

Егор заходит за матерью следом и удивленно приподнимает брови. Похоже, он не ожидал от нее подобной пылкости…

– Ляночка!

Она уже прижимает меня, но очень коротко, почти отталкивает и переключается на Мишку. В момент, когда я оказываюсь в ее объятьях, мне мерещится, будто свекровь злобно скалится, пока никто не видит ее лица.

– Мишуня! Боже, как ты похож на своего папу!

Не заметить этого было невозможно… «Слава богу, не назвала его Майклом», – думаю я, и Егор неожиданно ухмыляется, бросив на меня хитрый взгляд. Ему никогда не надоест угадывать, о чем я думаю?

А мне вот не удается понять, почему его мать ведет себя так, словно мы с ним и не расставались… Что Егор наговорил ей? Как-то же объяснил, почему вернулся в ее квартиру, которую Василиса, кстати, так и не сдала: помню, как ее коробило от одной мысли, что в ее комнате будут спать чужие люди… Она сразу держала в голове вероятность возвращения в Подмосковье? Не была уверена в своем Аркадии? И, как оказалось, не ошиблась… Наверняка у ее бойфренда разбежались глаза от обилия стройных загорелых тел на океанском пляже, и Василиса Михайловна при всей своей моложавости сразу показалась старым чемоданом, который не стоит таскать с собой, даже если ты с ним приехал. Вряд ли он прямо выкинул ее, она все же не из таких женщин, как-то они решили этот вопрос… Но вот она здесь, и этим все сказано.

– Привет. – Егор усаживается рядом со мной. – Вы уже заказали?

Я не понимаю, о чем он спрашивает, но машинально отвечаю верно, хотя осознаю это только потом:

– Нет.

Сияя, будто и впрямь соскучилась по нему, Василиса тискает моего сына, а я вынуждена терпеть это, хотя и не знаю – ради чего? Понятно, что она видит в нем маленького Егора, которого действительно обожала, судя по его рассказам. Как она отреагирует, когда обнаружатся отличия? Какие? Какие… Пока я и сама их не нахожу, но не может же быть сын точной копией отца? Это противоестественно, в конце концов! Даже при поразительной похожести физических тел душа каждого человека индивидуальна, а ведь как раз она и является нашей сутью. Моей душе хочется верить, что в Мишкиной не взрастает склонность к предательству, которая открылась в его отце.

Сын смущается, поглядывает на меня с видом мученика, потом спохватывается, подвигает ей рисунок. Но тут его бабушка вытаскивает из сумки новенький графический планшет и вручает внуку:

– Вот на чем ты теперь будешь рисовать!

Я уже открываю рот, собираясь возразить, что мне нравится, когда Мишка рисует на листочках, но Василиса радостно сообщает:

– И деревья рубить не придется, чтобы изготовить для тебя альбом, дружок.

Перестав дышать, мой малыш смотрит на меня с ужасом – ему и в голову не приходило, что планета Земля может превратиться в пустыню из-за его любви к рисованию. Меня тянет выругаться вслух: с этого дня бабушка будет в глазах моего ребенка доброй волшебницей, спасающей природу. Да еще и подарок сам по себе классный, тут не поспоришь…

– Тогда берем нашу любимую?

– Любимую? – Это слово заставляет меня очнуться.

Егор отрывает взгляд от меню:

– Пиццу.

– А… Ну да. Давай.

– Мам? Ты что будешь?

Но Василиса лишь машет рукой, она занята внуком – включает планшет, показывает, как пользоваться стилусом. Мишка сосредоточенно выводит линии на экране, сопит, хмурит бровки. Мне не видно, что он пытается нарисовать, и это не дает покоя – я вытягиваю шею, пытаясь разглядеть, но взгляд мой так и впивается в загорелую руку Василисы, сжавшую пальчики моего сына. Какого черта?!

– Спокойно, – с присвистом шепчет Егор, едва не касаясь волосами моего лица.

От родного запаха мутится в голове, но я не понимаю, чего мне больше хочется – прижаться к каштановым прядкам или оттолкнуть Егора, чтобы держался от меня подальше. А он продолжает нашептывать, как змей-искуситель:

– Она не обидит Мишку… Соскучилась очень. Весь день сегодня выносила мне мозг: почему я не назначил это свидание на утро.

– Это не свидание, – отвергаю я само слово.

– Ну встречу. Не велика разница.

– Велика.

Егор вздыхает и утыкается в меню:

– Ты что-нибудь хочешь, кроме пиццы?

Я хочу вырвать своего мальчика из цепких когтей этой самки белоголового орлана и увести его в нашу безопасную квартирку, где он сможет рисовать на чем захочет, не следуя моде. Но признаться в этом Егору я не могу, потому что по дороге в пиццерию уже намечтала наше книжное кафе, с Мишкиной подачи ставшее местом поклонения любимому коту. С каждым шагом оно все ярче светилось радостью, как сам Мышкин, когда смотрел на меня, сидя в луче солнца, стекающего из окна, и щуря зеленые глаза. Разве я смогу расстаться с этой веселой фантазией, которая уже ожила?

Я даже нашла в телефоне номер девчонки из нашего детдома, с которой мы ни разу не подрались, поэтому она точно ответит на звонок. Кто-то писал мне, что у Любы своя мастерская игрушек, только не знаю, шьет она их или вяжет? Впрочем, это не имеет значения, лишь бы она смогла соорудить большого кота, похожего на Мышкина, пусть встречает гостей у входа и удивляет тем, что мышей здесь нет и в помине! Зато есть книги, которые обязательно нужно прочитать, чтобы стать частью огромного мира, а не его довеском. Правда, мало кто согласится со мной в этом, даже из живущих по соседству… Кто в наши дни вообще читает книги, особенно бумажные? Мы – вымирающее племя, поклоняющееся Слову, скрывающему в себе множество смыслов, которые так интересно разгадывать. Разве можем мы повести за собой? Ведь для этого придется проникнуть в мир, скрывающийся под обложками, часто совершенно не соответствующими содержанию. Кому захочется так напрягаться?

Но вот дымчатый кот с добрыми изумрудными глазами полюбится всем в любом случае…

Вопрос Егора теряется в колоде мыслей, которые я тасую, надеясь разложить пасьянс, способный дать точный ответ: быть иль не быть? В данном случае – нашему кафе «Мышкин». Для этого только и требуется, чтобы Василиса Михайловна вернулась в свою Флориду, оставив сыну разрешение продать ее квартиру.

Но с чего бы ей делать это?

– Сок? Чай? – уточняет Егор, встретив мой слепой взгляд.

– Да, – отвечаю я невпопад. Потом спохватываюсь: – Чай.

Отчего-то это радует его, улыбка так и играет на губах, которые я не целовала… Сколько? Слишком долго…

– Значит, возьмем большой чайничек.

– Ты поговорил с ней? – спрашиваю едва слышно, но Егор кивает.

Я жду, что он хотя бы намеком сообщит, чем закончился разговор, но его больше волнует сорт чая, который мы собираемся пить. Не выдержав, я пихаю его в бок, а он, дернув носом, бормочет:

– Пока мимо…

Все мои разноцветные карты выскальзывают из рук и рассыпаются по полу. Ничего не будет. На что я вообще рассчитывала? С какой стати Василисе платить за свершение моей мечты, если мы даже не живем больше с ее сыном? Я вообще в своем уме?

И тут Мишка самым нежным голоском, способным растопить сердце Дракулы, произносит:

– Бабушка, как хорошо, что ты вернулась! Знаешь, что я придумал? Мы с тобой купим эту пиццерию и сделаем книжный магазин. Он будет называться «Мышкин»! А еще совсем маленькое кафе.

– О! «Мышкин»? – Егор удивленно приоткрывает рот, и я вспоминаю, что с ним мы еще не поделились этой придумкой.

Мишка торжествующе подтверждает:

– Да! – и поясняет бабушке: – Так звали нашего котика. Он сейчас живет на небе, но ему будет приятно, что на земле у него есть домик. Давай сделаем ему домик?

Хотя я молчу, Василиса смотрит на меня, словно ждет пояснений. Качаю головой:

– Я не подговаривала…

«Ну конечно!» – читаю в глазах свекрови. Но она уже отворачивается к Мишке:

– Это интересная идея, дружок.

Мне не нравится, как она обращается к моему сыну – точно к щенку! Но Мишка этого не замечает, он с головой ушел в фантазию о будущем магазинчике и взахлеб рассказывает нам, переводя блестящие глаза с одного на другого, как здесь будет интересно и вкусно. А еще весело! Его энтузиазм заразителен, я вижу, как Василиса начинает прислушиваться, то и дело задумывается, и сердце мое колотится все сильнее: «А вдруг Мишке удастся?!»

– Книжный магазин плюс кафе? Ну-ка, расскажи поподробней, как ты себе это представляешь?

У них идет разговор на равных, Мишка степенно объясняет свой замысел, и мне кажется – взрослеет на глазах. Ему явно по душе такое отношение, и меня цепляет за горло ревность: вдруг мой малыш привяжется к этой коварной женщине, которая позволяет ему чувствовать себя мужчиной?

Утешает лишь то, как он говорит обо мне:

– Моя мама очень любит читать. Ты знаешь, бабушка, мне кажется, мама прочитала уже все книги в мире!

Как ни странно, Василиса не пускает в меня насмешливые искры, даже не косится… Когда она не улыбается, заметно, какие у нее мягкие губы, совсем как те, которые я люблю. Иногда я просто теряюсь: как мне удается так любить Егора и не любить ее, ведь они похожи просто невероятно?!

Василиса серьезно смотрит на внука и кивает, побуждая его продолжать.

– Люди будут приходить сюда, а мама – раз! – и найдет ту книгу, которая им точно понравится. И они будут счастливы!

– Как же твоя мама угадает эту книгу?

Оттопырив влажную нижнюю губку, Мишка поднимает глаза к потолку, и я уже собираюсь прийти на помощь, но он сам находит ответ:

– А мама спросит: «Кем вы хотели стать, когда вам было семь лет?» И сразу догадается, о чем этому человеку хочется почитать.

Краем глаза улавливаю, как улыбается Егор, наверняка думая, что все мы здорово отличаемся от тех мальчишек и девчонок, какими были в семь лет. Но сыну еще рано об этом знать, и мы только поддакиваем Мишке. Пусть помечтает о невозможном… Когда, как не в семь лет? А наш «Мышкин» – это же из области невозможного?

– Я хотела стать балериной, – неожиданно говорит свекровь.

По тому, как дергаются кверху брови Егора, понимаю, что и он слышит об этом впервые. Его мать тоже замечает это движение, смеется, молодея еще больше:

– Не смотри на меня так! Я была жутко толстой в пять лет. Представляешь свою бабушку толстушкой?

Мишка не подводит, яростно мотает головой, и Василиса с блаженной улыбкой запускает руку в его волосы.

– Меня даже в танцевальный не взяли, не то что в хореографическую студию. Пришлось петь в хоре. С тех пор я ненавижу все командные игры.

А мы как раз и предлагаем ей такую…

– Потом похудела, занялась фехтованием. Именно в таком порядке! Ты знал, дружок, что твоя бабушка дралась на шпагах?

Ну все, Мишка очарован ею, заворожен… Даже смотрит как на супергероиню с экрана, чуть приоткрыв рот. А я ненавижу ее сильнее с каждой секундой! Странно, что Василиса не потребовала от ребенка, чтобы он называл ее по имени, – ей ли не избегать старящего слова «бабушка»?

В меру чахлых сил, которые почти оставили меня, пытаюсь поддерживать разговор, с каждой минутой убеждаясь в том, что дело мы сегодня обсуждать не будем, свекровь ясно дает это понять. Она выяснила, что к чему, теперь ей нужно подумать.

– Мы же и не рассчитывали на мгновенное решение, – шепчет Егор, прикрывшись очередным куском пиццы.

Спасая ситуацию, он болтает о пустяках: сообщает Мишке, какие новые аттракционы открылись на ВДНХ и почему обязательно нужно их опробовать. Догадываюсь, что Егор хочет отправить в парк бабушку с внуком вдвоем, и не нахожу сил возразить, хотя и ощущаю себя двухвостой Ехидной… Неужели мне так уж нужен этот книжный магазин? С чего я взяла, что справлюсь с ним? У меня же нет ни малейшего представления о том, как вести бизнес!

Пока мы расправляемся с остатками пиццы, Василиса заводит разговор о том, какой прекрасно-незнакомой показалась ей Москва, где она, кстати, родилась. И как неожиданно похорошело Щелково, которое она, насколько я помню, терпеть не могла. Но сейчас ее улыбка кажется такой открытой… У меня нет оснований подозревать ее в лицемерии.

– Жду не дождусь, когда на Никитском бульваре зацветут сирень и каштаны! Эти ароматы способны свести с ума… Я тосковала и по ним тоже. Во Флориде совсем другие запахи.

Неужели она и впрямь соскучилась по России и готова остаться здесь? Тогда у нас нет ни малейшей надежды… Других способов достать деньги, кроме как продать их с Егором квартиру, у нас нет. И если он почему-то готов пойти на это (возможно, у его новой пассии все в порядке с жильем!), то Василиса никогда на это не согласится!

И тут она произносит то, от чего у меня вновь начинает выскакивать сердце.

– Теперь я буду любоваться ими буквально из окна. – Она замечает изумленный взгляд сына и хитро улыбается. – Егорушка, я еще не говорила тебе, что Аркадий подарил мне на прощанье свою московскую квартиру?

* * *

«Ты умираешь, с ужасом вглядываясь в темную бездну, что уже распахнула объятья, и понимаешь: твоим близким станет легче без тебя, ведь ты немощен, вечно все путаешь, капризничаешь, раздражаешь, не контролируешь испражнения… И кому какое дело, что ты все еще чувствуешь себя семилетним ребенком, который выскочил из дома, надеясь на бесконечную веселую беготню на солнечной поляне, но внезапно обнаружил – на это было дано лишь мгновенье. И оно прошло.

Тебе страшно до жути, коленки слабеют, твои вечно ободранные коленки, только жалеть себя не время, рухнуть на них с разбега, протянуть к небу загорелые ручонки:

– Сжалься! Я же только начал жить… Я не насладился жизнью!

Ты знаешь, что ответа не дождаться. Им станет твоя смерть, и придет она не преждевременно, как нам всем кажется.

Все происходит в свой срок».

Я нашла блокнот с этой записью в верхнем ящике письменного стола, который все годы брака считался нашим общим, хотя, если разобраться, зачем он повару? Читаю я в кресле, а записывать мне особо нечего… Мишке в первом классе уроков еще не задают, а рисовать он любит на кухонном столе, пока я готовлю ужин. Сын хранит рисунки в нижнем ящике, ему пока хватает, а в средний я сложила документы и разные инструкции, чтобы не метаться по всей квартире, если вдруг стиралка выйдет из строя.

Так что верхний ящик был целиком в распоряжении Егора, и я не совала туда нос даже после его ухода: опасалась обнаружить нечто, от чего мне станет еще хуже, чем сейчас. Но поиски старых записей с рецептами народной кухни привели меня к этому ящику, больше искать было уже негде. Блокнот Егора с кораблем на обложке, который я же и подарила мужу, сам запросился в руки.

Он явно написал об отце. Со страницы на меня пахнуло плохо вымытым стариковским телом, коктейлем лекарств, подгорелой кашей, которой пытались накормить Сергея Ивановича. Санитарка ворчала, что старик ест только из моих рук и лишь то, что я приношу из дома, в остальное время отказывается – сжимает губы. А я едва удерживалась, чтобы не сказать: «Вы сами стали бы есть такую дрянь?»

Это был плохой хоспис, дешевый. Но мы с Егором не потянули бы лучший… А Василиса уже сбежала в Америку, ее манили звуки банджо и говор прибоя. Или банально – шелест денег? Не знаю, сумела она что-нибудь накопить там за эти несколько лет?

Отвращение, которое вызывала во мне эта женщина, почти уже забывшееся, нахлынуло вновь, налипло на лицо плотной маской, мешающей и видеть, и дышать. А ведь накануне я возвращалась домой, едва не подпрыгивая от радости: у Василисы есть другая квартира! Она намекнула, что собирается подарить щелковскую Егору, тогда он сам будет вправе решать, что с ней делать…

Сейчас, сжимая блокнот Егора с записью, подействовавшей на меня как отрезвляющий душ, я уже не чувствую никакого ликования. Разве можно верить такому человеку, как Василиса? Предательство – сама суть ее. Еще неизвестно, что там с Аркадием… Может, она так внезапно сбежала от него не потому, что он решил от нее избавиться, а совсем наоборот? И вырвала крепкими зубами эту московскую квартиру? Что, если наша Василиса – «черная вдова», организм которой обновляется, высасывая мужские жизни?

Раздается звонок, который пугает меня: я никого не жду. Взяла выходной, чтобы привести в порядок квартиру и мысли. Заодно хотела найти записи рецептов… Ох, лучше бы я их не искала!

Поспешно прячу блокнот мужа в ящик и спешу к двери. Глазка у нас до сих пор нет, о безопасности бывшей детдомовки никто не позаботился. Мы давно собирались заменить дверь на более современную и надежную, но до этого так и не дошло. Поэтому спрашиваю через дверь:

– Кто там?

– Лянка, это я…

От звуков этого голоса у меня всегда будет перехватывать дыхание. Егор стоит на площадке, сунув руки в карманы светлого короткого пальто: май в этом году больше похож на март. Не улыбаясь, он смотрит на меня исподлобья, и я опять пытаюсь опередить его:

– Она сказала нет?

– Можно войти?

Тон у него отстраненно-вежливый, как у киношного следователя. Он мог бы сыграть какого-нибудь Подберезовикова, у него умные серьезные глаза и высокий лоб, внушающие доверие. Удивление даже отвлекает меня: и как это я вспомнила фамилию сыщика из старой советской комедии?

Гостеприимно распахиваю дверь:

– Прошу!

Егор знакомыми движениями стягивает ботинки, снимает пальто и черный шарф, повязанный простым «парижским» узлом. Мне хочется вобрать каждый его жест, чтобы ночью наедине с собой прокрутить в мыслях еще раз. Да что там! Не раз… Как же радостно видеть тебя, милый! Как же больно…

– Чай? Кофе?

– Потанцуем, – отзывается он предсказуемо, но даже это не разочаровывает меня.

Хотя голос мой звучит сухо:

– В другой раз.

– Мишка в школе?

– Нет, он уехал с экспедицией на Северный полюс. Конечно, он в школе, где же еще?

– Я так и подумал.

Егор проходит в кухню, садится у стола на то самое место, которое занимал всегда: привычки неистребимы. Но ведь он пресытился ими, раз решил уйти из дома… Разве нет?

– Так что она сказала? – настаиваю я.

Лишь бы отогнать фантазии о том, как он там живет с другой женщиной… С той Неизвестной, которую никто из нас не видел, но я знаю, что она существует.

Какой у них кухонный стол? Может, стеклянный? Овальный или круглый? В той квартире кухня больше моей, они могут себе позволить… Хотя не эти видения самые болезненные.

– Мама хочет обсудить все с тобой.

– Со мной?

– С глазу на глаз.

– Что это значит?

Мысленно я уже лихорадочно тасую версии: что Василиса Михайловна попросит взамен? Отдать ей Мишку? Черта с два! Никогда больше не видеться с Егором? Это ему решать… Передать ей право собственности? Это пожалуйста! Хоть я и взбрыкнула, услышав, что свекровь может потеснить меня в правах, но, поразмыслив, решила: неважно, кто стоит у штурвала, главное, чтобы корабль плыл в нужном направлении. Так что пусть записывает наш книжный магазин на себя…

Но Егор качает головой:

– Я не знаю. Мне она не говорит, о чем пойдет речь.

– И подозрений никаких нет?

Глупо об этом спрашивать, с чего он станет делиться со мной догадками? Егор рассеянно переставляет солонку и перечник, поправляет салфетки в подставке, похожей на парус, и бормочет:

– Кто знает, что у нее на уме? Мне никогда и в голову не приходило, что она собирается эмигрировать в Америку. Даже речи об этой стране не возникало! А она взяла и улетела…

В его голосе слышится такая тоска, словно его мать так и не вернулась оттуда, а ведь она сейчас в одном городе с ним. Меня так и тянет прижать к животу его голову, погладить, утешить…

Закладываю руки за спину и мягко напоминаю:

– Зима окончилась, она уже вернулась.

Нужно думать о том, что стоит за визитом свекрови, а мне почему-то становится жаль зиму, которую все провожают с такой радостью…

Егор смотрит на меня так, будто я ткнула пальцем в свежую рану и ковыряюсь с дьявольским смехом, потом обиженно произносит:

– Тебе кажется, зима уже кончилась? А я промерз до костей…

– Я же предлагала чаю!

Щелкаю кнопкой, и чайник начинает ворчать, распаляясь с каждым мгновеньем. Его любимого курабье у нас нет, мы с Мишкой предпочитаем овсяное печенье, поэтому достаю вазочку с конфетами. Егор смотрит на них с таким видом, словно не понимает, зачем они.

– Погода ни при чем… Ладно, проехали. Ты встретишься с ней?

– Чего ради?

– Ради «Мышкина».

Я грохаю бокалом о стол:

– Это против правил!

– Я имел в виду кафе… Или магазин, как правильно? Мы же решили назвать его «Мышкиным», ты забыла?

– Мы еще ничего не решили.

– Обычно ты принимаешь судьбоносные решения куда быстрее…

– О! Сарказм полез? Тебе с лимоном?

– Просто с сахаром… Спасибо.

– По-прежнему две ложки?

– Конечно, ты же сама помнишь.

– Твои вкусы могли измениться во всем.

– Они не изменились ни в чем!

«Да что ты говоришь? – Я отворачиваюсь, заваривая чай. – А женщину ты любишь теперь другую…»

– Ты сам-то действительно хочешь, чтобы мы ввязались в это… предприятие?

– Почему нет? Это нам всем поможет встряхнуться. И Мишка загорелся, ты же видела его глаза? Он уже мечтает привести туда весь свой класс. Потом, глядишь, и всю школу притащит!

Я оборачиваюсь:

– Кстати, в школе не знают, что мы развелись.

– А мы и не развелись, – педантично напоминает Егор.

– Ну, расстались… Невелика разница.

– Это как посмотреть.

– С каких пор ты стал формалистом?

– А я и не стал им… Впрочем, непоправима только смерть, во всем остальном возможен откат к первоначальным настройкам!

Он уже улыбается, и мне тоже становится смешно. Ему всегда удавалось развеселить меня. Я даже позволяю себе признаться:

– Вот таким ты нравишься мне больше.

Внезапно Егор встает и делает шаг ко мне, жаркой волной меня вдавливает в рабочий стол. Я отклоняюсь, неловко дернув рукой, бокал с чаем опрокидывается, обжигая меня. Вскрикиваю и бросаюсь к раковине, подставляю ошпаренную кисть под струю холодной воды. Перепуганный Егор хлопочет вокруг:

– Ляночка… Лянка, прости!

Голос его звучит так, будто он готов расплакаться. Я видела его плачущим, от этого зрелища разрывается сердце… Егор вытаскивает из холодильника оливковое масло и щедро льет мне на руку. Кто его этому научил? Раньше мы так не делали…

– Ничего страшного. – Я улыбаюсь. – Моя кожа и не к такому привыкла, я же повар.

Наклонившись, Егор осторожно дует на ожог и ничего не говорит. В первый момент я обмираю от негодования: «Да как он смеет прикидываться?!» – и едва сдерживаюсь, чтобы не ударить. Но ложбинка на его шее сзади такая же трогательная, как у Мишки, мне стоит неимоверных усилий не прижаться к ней губами.

Но я не могу себе этого позволить, он чужой мужчина. Теперь чужой… И нежность в его дыхании мне только мерещится.

* * *

Часто голубые глаза в черном обрамлении кажутся еще более холодными, чем на самом деле. Но в случае с моей свекровью представления не расходятся с действительностью: я кожей ощущаю исходящий от нее и направленный на меня холод. Больше никаких «Ляночка!», мы вдвоем, ей незачем прикидываться, да и мне тоже. Недолго я обманывалась на ее счет, спасибо Егору, напомнил своими записями, как умирал его отец и где была в это время она…

Думаю, Василиса Михайловна специально наметила встречу в кафе, где я работаю, чтобы напомнить – мое место у плиты. Я всего лишь повариха, у меня очень среднее образование, а у нее диплом экономиста, между прочим. Не особо пригодившийся ей в жизни, ведь она работала риелтором, бегала по чужим квартирам… Но в любом случае «без бумажки ты – какашка». Или букашка? Впрочем, разница не велика…

Первые глотки кофе мы делаем в напряженном молчании. Она заказала двойной эспрессо, я пью капучино, наш бариста отлично его готовит. У Руслана тоже голубые глаза, но лучистые, добрые, а светлые волосы вечно взъерошены, как у мальчишки. Он улыбается мне издали, и это помогает держаться, хотя в первый момент я почувствовала себя кроликом перед самкой удава, на стороне которой сила… На этот раз, как и положено змее, Василиса обтянута кожей, на ней узкие черные брюки, еще больше удлиняющие ее ноги, хотя, казалось бы, уже некуда, и короткий жакет, оттеняющий рассыпанные по плечам пшеничные волосы. Она похожа на пантеру, по глупости нацепившую львиную гриву.

– Когда возникла эта идея с книжным кафе? – наконец начинает разговор Василиса, разглядывая остаток на дне чашки.

– Недавно, – отзываюсь я. – Буквально на днях. Мы просто узнали, что наша любимая пиццерия продается…

Она удивленно цедит:

– Мы… Наша… Разве ты не подаешь на развод?

– Я?

– Ну, ты же выгнала моего сына!

Значит, Егор так ей все преподнес? Мне все меньше хочется затевать с этими двоими какое-либо общее дело… По крайней мере, надо расставить все точки над i. Я цепляюсь за улыбку Руслана, делаю глубокий вдох, чтобы не запустить в свекровь блюдцем, и медленно качаю головой:

– Видимо, Егор не совсем точно объяснил вам ситуацию… Это он решил уйти от меня. От нас.

– Да что ты?

Уголки ее губ не дергаются, но я чувствую, что внутренне она усмехается. Нельзя позволить ей разозлить себя… Нельзя.

– И почему же он это сделал?

– Вам проще выяснить это у вашего сына. Я не допытывалась почему…

– Как же так? Твой муж уходит из семьи, а ты даже не знаешь, по какой причине?

– А какая разница? Что меняет причина?

Не отвечая, Василиса пристально смотрит на меня, скользя тонкими пальцами по круглой ручке опустевшей чашки. Потом, видно, решает: не стоит копать глубже, а то можно извлечь на свет божий то, что тебе совсем не понравится. О, неужели она допускает мысль, что ее сын не святой?!

– И ты не попыталась его удержать?

– Насильно мил не будешь.

– Чепуха! Значит, это было спонтанное решение? – возвращается она к началу.

– Скорее импульс. Потом мы начали обдумывать.

Позволив себе ухмыльнуться, Василиса язвительно констатирует:

– И пришли к выводу, что необходимо продать мою квартиру. Гениально! Что значит – детдомовская закваска… Все общее. Частная собственность? Не, не слышали…

– Никто не может продать вашу квартиру без вашего согласия.

– В самом деле? И на этом спасибо!

– Мы подумали…

– Нет! Вы как раз не подумали. Как вообще могла возникнуть эта бредовая идея? Она, конечно, твою светлую голову посетила?

Пытаюсь вспомнить, кто из нас заговорил об этом первым, и не могу. Приходится признаться:

– Я не помню.

Она улыбается:

– Ну неважно. Мне хватило того, что я увидела, как хищно вспыхнули твои черные глазенки, когда ты услышала про мою московскую квартиру. И уже прикинула в уме, сколько она может стоить… Лучше ее продать, а хозяйка с сыном пусть живут в Щелкове и пашут на меня, такую прекрасную повариху, такого тонкого знатока литературы.

– Хватит…

– Только ты просчиталась, девочка. Никакой квартиры тебе не видать как своих ушей – ни московской, ни щелковской. У тебя своя имеется, если на то пошло, государство тебя обеспечило как сироту. Почему бы тебе ее не продать? Но ты, конечно, не пойдешь на это даже ради своей великой мечты, которая, правда, даже не выношенное дитя, а так – выкидыш!

– Хватит.

– Сама ты не рискнешь единственным жильем! Как же! А вот мужа готова оставить без крыши над головой. О, мой бедный простофиля, – восклицает Василиса, откинувшись на спинку стула. – Доверчивый ребенок…

Резко подавшись вперед, она шипит мне в лицо:

– Хитрожопая сучка, надо было гнать тебя поганой метлой, когда ты только влезла в нашу жизнь! Женила на себе моего дурачка, теперь Мишку против меня настраиваешь…

– Хватит! – ору я и вскакиваю. – Уходите отсюда! Ничего мне от вас не надо!

К нам уже бежит администратор Валя, лицо которой выражает неподдельный ужас, ведь я никогда ни с кем не ссорилась на работе. Меня привыкли считать уравновешенной и приветливой. Да я такая и есть, даже с Егором мы расстались без скандала… Моя свекровь, возможно, единственный человек в мире, способный вывести меня из себя.

Каким-то образом рядом оказывается и Руслан, а Валя уже приносит свои извинения (за что, интересно?!) нашей клиентке, которая и за кофе-то не заплатила – я сочла нужным угостить ее. Лицо свекрови так и светится от возбуждения, словно она подпитывается выплесками чужих эмоций. Я накормила ее на неделю вперед…

– Тихо-тихо, – шепчет бариста, похлопывая меня по плечу. – Она уже уходит. Все. Ушла.

Позволяю Руслану утащить себя в кухню, где моя команда встречает меня с выражением перепуганных котят. Им тоже не доводилось слышать, как я ору.

Заставляю себя улыбнуться:

– Извините, ребята. Битва окончена.

Хотя понимаю, что это далеко не так. Не выпуская мои плечи, Руслан поворачивает меня к себе, вопросительно заглядывает в глаза:

– Ты как? Вернулась? Работать сможешь? Не покромсаешь собственные пальцы?

Я киваю, мягко, чтобы не обидеть его, высвобождаюсь:

– Все, я успокоилась, – и спрашиваю свою помощницу Тоню: – Что там у нас на очереди?

– Карри с курицей и баклажаном, – выпаливает она. Во взгляде ее все тот же ужас…

– Отлично, – я улыбаюсь Руслану, – извини, что отвлекла тебя. Я вернулась. Это ты хорошо сказал…

Когда он так сияет, меня всегда охватывают сожаления, что я никогда не смогу влюбиться ни в кого другого, кроме Егора, которому это совершенно не нужно.

– Кто она? – интересуется он шепотом, но я качаю головой: не время и не место обсуждать это.

И Руслан не настаивает. Мы сможем поболтать после работы, пока Мишка будет рисовать за столиком в углу: после школы он прибегает сюда – двор перейти! Нашему мальчику очень нравится здесь: у нас тихое маленькое заведение, здесь никогда не случалось скандалов.

До сегодняшнего дня…

Я беру сотейник, разогреваю масло. Тоня подсовывает мне кубики репчатого лука и нарезанную куриную грудку, и я берусь за дело.

– Кокосовое молоко заканчивается, – озабоченно бормочет наш новичок Петя – рыжий и круглолицый, такому только поваром и быть. Классический персонаж.

– Тоня, закажи, пожалуйста! – бросаю я, не прерывая помешивания. – Чеснок порубили? Рис поставили?

Процесс отлажен, каждый знает свое дело. Мы работаем слаженно и весело, перебрасываясь остротами, которые Петя называет «приколами». Мой сын тоже притащил это словечко из школы, бороться бесполезно, ведь большую часть дня Мишка проводит с одноклассниками. Они учатся друг у друга и хорошему, и плохому. Остается надеяться, что шелуха позднее отсеется.

Я сама занималась этим сознательно: выйдя из стен детдома, вычистила память от всей матерщины, которая там была обычным языком общения. И я владела им ничуть не хуже остальных. Но, вступив в другую жизнь, я и сама решила стать другой. Кажется, получилось. Ни мои помощники, ни Егор не слышали от меня ни одного грубого слова.

Хотя пять минут назад меня едва не прорвало…

* * *

– Да нет, Лянка, ничего еще не решено! Мама не отказалась поучаствовать в нашем проекте. С чего ты взяла?

Егор не любит приходить ко мне на работу, но я не перезвонила, и вот он уже сидит за столиком рядом с сыном, и оба потягивают молочные коктейли. На их лицах блуждают похожие блаженные улыбки, и каждого хочется погладить по голове. Мои мальчики…

Почему-то невольно перевожу взгляд на Руслана, который еще не ушел домой, хотя его смена закончилась, как и моя, и впервые не вижу улыбки на его лице, хотя он смотрит прямо на меня. Может, Тоня не так уж преувеличивает, считая, что бариста слегка влюблен в меня? «Слегка» я добавляю уже от себя, она сказала просто: «Влюблен». Не могу сказать, что мысль о нем вызывает у меня отвращение, но лишние сложности мне ни к чему.

– Ты с ней разговаривал сегодня?

Егор пытается собрать мысли, плавающие в ванильной пене. Ему явно не хочется говорить о делах, но раз уж пришел… Нас же сейчас ничего не связывает, кроме дел.

– Конечно, – кивает он.

– До или после нашей встречи?

Он слегка закатывает глаза:

– Э-э… Насколько я понимаю – до. Мы виделись только утром. А что произошло?

На лжи я мужа не ловила никогда, надеюсь, он так и не научился врать. Но, как ни странно, чувствую себя обманутой. Правда, не Егором… Раз бесценная Василиса Михайловна не расписала ему нашу встречу, значит, задумала нечто куда более коварное, чем банальная жалоба сыну. Ждать этого, сложив лапки, я не собиралась.

– Мишка, – прошу я, – сбегай к Руслану, пусть заварит мне чаю.

Сын подпрыгивает, словно только этого и ждал. Он любит помогать мне, а я это бессовестно использую… Со знанием дела Мишка уточняет:

– Черного и покрепче? С сахаром?

И убегает, даже не дождавшись подтверждения. Впрочем, Руслану известны мои вкусы, можно не уточнять.

Я наваливаюсь на столик, стараясь говорить как можно тише:

– Слушай, все отменяем. Мишке я потом как-нибудь объясню. Но больше даже не заговаривай с матерью о нашем магазинчике. Тема закрыта.

Егор меняется в лице, выпускает соломинку:

– Почему?

– «Мышкин» умер…

– Что?! Ну да, я знаю… Но ты ведь сейчас не о нашем коте?

Но Мишка уже бежит назад, я не успеваю ответить.

– Скоро будет готов!

– Спасибо, сынок. – Я улыбаюсь ему.

Схватив стакан, сын звучно втягивает через зеленую соломинку и закатывает глаза:

– Мам, почему ты не любишь молочный коктейль?

– Люблю. Но мой организм отказывается принимать молоко.

– Как это? Выплевывает?

Егор фыркает и хитро смотрит на меня: «Ну? Как ты объяснишь?» Но я отвечаю с самым серьезным видом:

– Именно. Только с другой стороны.

На миг они оба застывают, переваривая услышанное, потом в голос вопят:

– Фу-у!

Я развожу руками: а что поделаешь? У меня непереносимость лактозы. Может, потому что я не отведала в младенчестве материнского молока?

Внезапно понимаю, что сыну неловко за меня, и искренне прошу:

– Прости, солнышко!

Мишка мужественно цедит:

– Ничего. Только больше так не говори.

А я думаю о том, как любому ребенку хочется гордиться своими родителями, и Егору в том числе, поэтому не стоит разочаровывать его в матери. Пусть возвращение Василисы и пугало его… Или он мне пытался показать это (только зачем?), а настоящего страха и не было? Может, все это время он только и ждал, чтобы она вернулась? Ведь сейчас Егор явно рад тому, что его мать рядом и вновь можно почувствовать себя мальчишкой, обожающим молочный коктейль, ровесником собственного сына, как бы парадоксально это ни звучало.

Скосив глаза на Мишку, он произносит, пытаясь завуалировать смысл:

– Думаю, все прояснится в ближайшее время. В этом заинтересованы все.

Сын не слушает его, он весь поглощен сценой, происходящей за окном, – крошечная девочка, годовалая, не старше, на ходу пытается выпрыгнуть из «сидячей» коляски. И, видимо, не в первый раз, потому что молодая мать уверенно ловит ее в прыжке и усаживает обратно. Пристегивает и проверяет замок, но уже ясно, что маленькой анархистке не составит труда расстегнуть его ловкими пальчиками. Но они обе смеются, их круглые лица одинаково сияют радостью, и я невольно расслабляюсь, наблюдая за ними.

Мишка переводит взгляд на меня, улыбается, и у меня подскакивает сердце, начинает трепетать птицей, готовой взлететь к солнечному небу. В этот момент мы оба молча радуемся тому, что тоже наслаждаемся близостью друг друга. Мой мальчик еще не вырывает руку, когда мы гуляем с ним, и с порога выкладывает школьные новости, так что я знаю всех его приятелей не только по именам, но и по прозвищам. И в курсе, кто в кого влюблен, а кто – мерзкая крыса, стукач, которого все терпеть не могут. Остается лишь молиться тому, чтобы никогда не наступил тот день, когда Мишке захочется скрыть от меня что-то, решив, будто я не смогу понять его и осужу… Пусть он даже мысли такой не допускает!

Мягко ступая, Руслан приносит чайничек и три чашки – на всякий случай, вдруг мои мальчики захотят согреться после коктейля? Я благодарю его улыбкой, и он чуть дольше положенного вбирает ее, задержавшись у нашего столика. Кажется, Егор не замечает этого… Впрочем, они всегда относились друг к другу с симпатией, потому что моему мужу здешний кофе тоже казался лучшим в городе, а он ценит мастеров своего дела. Пока Егор жил с нами, он частенько угощал чем-нибудь вкусненьким молодого дворника, который просто вылизывает наш двор. Без него я стесняюсь это делать: мало ли какие представления у таджиков об отношениях мужчин и женщин? Еще вообразит чего…

– Ты же сменился, – говорю я, чтобы подчеркнуть: его желание позаботиться обо мне отмечено.

– Мне некуда больше спешить, – неожиданно сильным баритоном Руслан напевает строчку из романса.

У Егора откровенно округляются глаза:

– Ого! А у тебя хороший голос.

– Я же музыкалку окончил. О Гнесинке мечтал. – Бариста невесело усмехается. – На дирхор собирался поступать.

– Куда?

– На дирижерско-хоровое отделение. Так что уж петь я умею…

Егор не унимается:

– А почему ты здесь? По специальности не стал работать?

– Я и не поступал туда, – нехотя признается Руслан. – Отговорили.

Ему явно неприятна эта тема, и он уже ругает себя за то, что вообще проговорился. Егор наконец улавливает это и отстает от него, а у меня самовольно проскальзывает мысль: «Если б мы все-таки открыли наш магазинчик с литературным кафе, можно было бы проводить там и музыкальные вечера. И Руслан выступил бы у нас с романсами». Он не отказал бы мне…

Но думать о несбывшемся не только бессмысленно, но и больно, ведь стоило представить, и воздух наполнился другими запахами, шелестом страниц, непрозвучавшими голосами, рифмованными строчками еще не написанных стихов. Невесомый звон чайных чашек, порхающие улыбки, вспышки взглядов… И мы втроем – центр этого нового мира, пусть совсем маленького, но живого. Уникального.

Дыхание сбивается, я вонзаю ногти в ладонь: «До чего же мне хочется этого!»

Наполнив мою чашку, Руслан отходит, а я заставляю себя глотнуть чая, надеясь, что это поможет разогнать призраков будущего. С прошлым мне всегда проще было справляться.

Похоже, Егор все это время не спускал с меня глаз:

– Ты думаешь о том же? Музыкальные вечера и все такое?

Иногда это становится невыносимым – сколько можно заглядывать в мою голову?!

– Этого не будет, – произношу сквозь зубы. – Потом…

Он с сожалением заглядывает в опустевший стакан, стенки которого поросли белесыми чешуйками:

– Ну ладно… Пора и честь знать, мне еще поработать надо. Проводить вас?

Надо отдать должное моему мужу, он никогда не навязывается, всегда интересуется моим мнением. Другой просто сказал бы: «Я вас провожу…» Но вдруг мне этого не хочется? Такой дурачок, даже не догадывается, что я умираю от желания побыть с ним рядом еще хоть пять минут…

Я пытаюсь не уступить ему в тактичности:

– Если не очень спешишь!

И прикрываюсь сыном:

– Мишка будет рад.

Глаза Егора спрашивают: «А ты?», но раз вслух он этого не произносит, отвечать необязательно.

За порогом нас уже подкарауливает вечер. В юности сумерки окутывали меня тоской, я не любила это время дня. Тогда печаль все время была наготове, жизнь за порогом детдома пугала меня, хотя я и мечтала скорее вырваться из казенных стен. Мне казалось, я так и останусь одна во Вселенной, и никогда не заявляла, как мои соседки по комнате:

– Я выйду замуж, рожу детей.

С уверенностью я тогда могла говорить только о будущей работе. И как раз поэтому уныние стало моим главным грехом в то время, ведь особой любви к поварскому искусству я не испытывала. Кроме меня, только в определенном деле видела себя лишь Люба – та самая, которой я хотела заказать игрушечного Мышкина. Не суждено ему встречать гостей в нашем книжном…

– Ты же мне расскажешь, что у вас там с мамой пошло не так? – быстро спрашивает Егор, когда Мишка убегает вперед, то прыгая зайцем, то заметая следы змейкой.

– Просто она высказалась в духе: закатай губу. И ее можно понять! Это наша мечта, не ее, с какой стати твоя мать должна жертвовать квартирой?

Несколько метров мы проходим молча, потом Егор вздыхает:

– Ее обидело то, что ты выгнала меня…

– Я? То есть ты так ей все преподнес?

– А как еще?

Он удивляется так искренне, будто и впрямь не помнит, как это все произошло и кто первым начал тот разговор, разрезавший нашу жизнь на две части. Но я не успеваю ответить – возвращается Мишка и хватает за руки нас обоих. Ему всегда нравилось так держаться, и мысль о том, что он уже большой мальчик, пока не приходит ему в голову. Сын выглядит счастливым, и я скорее язык себе вырву, чем омрачу его радость хоть одним словом.

Да и какая теперь разница?

* * *

Еще до будильника меня заставляет проснуться звонок Егора:

– Мама не вернулась домой! И телефон не отвечает. Лянка, с ней что-то случилось…

Спросонья я еще плохо соображаю, но пытаюсь вспомнить: не говорила ли Василиса о какой-нибудь поездке, которую планирует? Не собиралась ли к кому-то в гости… Может, хорошо посидели и она просто спит?

– Нет! Мама никогда не выключает телефон. А сейчас он недоступен.

То, как отрывисто Егор говорит, показывает, до чего он расстроен, и это отзывается во мне желанием немедленно бежать к нему, прижать, успокоить… Только ведь он может быть не один, а этого я не хочу видеть.

– Я сейчас поведу Мишку в школу, присоединяйся! На обратном пути обмозгуем, что делать. – Мне кажется, это лучший выход.

Даже по телефону понятно, как он сразу взбодрился, голос становится живым, узнаваемым.

– Бегу к вам!

Егор выкрикивает это и бросает трубку. Мне отчетливо видится, как он мечется по комнате, одеваясь: его вещи ночами ведут тайную и довольно бурную жизнь, ему вечно приходится искать их с утра. Однажды я даже придумала для Мишки сказку про папины джинсы, майки и носки, которые, поссорившись, разбредаются в темноте… А Егор не мог понять, почему ребенок хохочет, тыча пальцем в длинный носок, свисающий со спинки стула. В моей истории этот носок мечтал стать космонавтом, но до дрожи в резинке боялся высоты, поэтому начал тренироваться, забираясь все выше и выше.

– Пап, завтра ты найдешь его на телевизоре! А потом… потом на шкафу! – Наш сын захлебывался смехом, натягивая маленькие полосатые носочки.

– А до люстры он доберется, как думаешь? – подначивала я, и Мишка валился на спину, дрыгая ногами.

Егор растерянно моргал:

– Да что происходит? Что такого смешного?

И тем смешил нас еще больше. Только это было давно…

Пока он не пришел, я перебираюсь к сыну, пытаюсь разбудить, щекочу губами нежную шею:

– Вставай, солнышко! Сейчас папа придет.

Мне казалось, Мишка тут же подскочит, но он бормочет, не открывая глаз:

– А потом снова уйдет…

– А потом снова придет!

– Очень надо, – ворчит мой мальчик.

Я провожу ладонью по тоненькой голой руке.

– Конечно, надо, сыночек. И ты сам это знаешь.

Повернувшись, он ложится на спину и смотрит на меня совершенно ясными глазами.

– Да ты давно не спишь?

– Давно. Лежу вот и думаю: куда он уходит? Я вчера так надеялся, что папа с нами домой пойдет… Все же хорошо было! Может, ему коктейль не понравился?

– Очень понравился, что ты…

– А что не понравилось?

Понимаю, пора побеседовать с сыном начистоту, чтобы у Мишки не оставалось никаких иллюзий и надежд, ведь с каждым годом расставаться с ними будет все больнее. Утро перед школой – не лучшее время для такого разговора, но раз уж это его так мучает… Впрочем, и меня ничуть не меньше.

Кончиками пальцев я перебираю его мягкие волосы, точно пытаюсь снять хоть часть боли:

– Сынок, я ведь уже объясняла тебе… Это я больше не нравлюсь твоему папе. Только я. Такое случается в жизни… Он меня больше не любит. Но ты всегда будешь для папы главным человеком в жизни.

«Надеюсь», – добавляю я про себя. Если у Егора когда-нибудь появится другой ребенок, все может измениться.

– Ты объясняла, – соглашается Мишка, но заметно, что ему ничуть не легче от этого.

Его представление о настоящей семье включает троих людей, и каждый из них должен любить остальных. Так бывает. Так было у нас. И сын отказывается признать, что больше этого не будет.

– Думаешь, мне легко о таком говорить? – решаюсь я, чтобы переключить его с созерцания собственного горя на сочувствие другому человеку. Мне. Может, это жестоко по отношению к ребенку, но я уверена: ему полегчает, если до него дойдет, что мне куда хуже…

Мишка быстро поворачивается и, лежа на боку, смотрит на меня почти с ужасом, бровки его, так похожие на папины, напрягаются и подрагивают. В эти мгновения понятия смещаются в его сознании, и неожиданно для себя из жертвы обстоятельств сын превращается в мою единственную опору. Его глаза округляются и застывают: «Как я мог?!» Он порывисто обхватывает меня правой рукой и прижимает изо всех сил:

– Мамочка… Я больше… никогда не спрошу об этом! Никогда-никогда.

– Вот как раз этого я не хочу. Мы должны разговаривать с тобой обо всем, что тебя мучает, иначе какая же у нас семья? Мы и так остались друг у друга только двое… Папа сегодня придет, а завтра, может, и нет. Мы должны рассчитывать только на себя: ты на меня, а я на тебя. Давай пообещаем, что всегда будем делиться всем, ладно? Ведь если я чего-то не буду знать о тебе, то не смогу помочь…

– Ладно, – серьезно обещает он и добавляет: – И ты тоже…

– Обещаю.

То, что я заведомо обманываю сына, отзывается уколом совести, только разве можно рассказать ребенку о том, как мне хочется закрыть на все глаза и переспать с Русланом, чтобы только вытравить из себя Егора… Вдруг поможет? Нет, я еще не решилась на это, но все чаще ловлю себя на том, что проверяю: смотрит ли бариста в мою сторону, если нахожусь в зале? Частенько он заглядывает на кухню, интересуется, как настроение (у всех!), но поглядывает на меня, и все это замечают. Пока это лишь повод для безобидных шуток… И я не уверена, что действительно хочу все осложнить. И уж конечно, не стану обсуждать это с Мишкой!

– Подъем! – командую я и скатываюсь с его кровати. – Ты умываться, я готовить завтрак. Думаю, папа тоже перекусит с нами…

Подскочив, сын спрашивает уже бодро:

– Кого перекусим?

– Батон. Тебе с сыром или с ветчиной?

– С сыром! – вопит он и подскакивает.

Можно было не спрашивать, Мишка обожает сыр, особенно с макаронами, Егор прозвал его за это Мышонком. С тех пор как умер Мышкин, это прозвище не звучало…

Звонок раздается, когда я уже зову сына за стол, но Мишка мчится в прихожую, сам открывает дверь, заслышав голос отца, и виснет у него на шее. Утреннее отторжение и мои намеки на то, что однажды папа может и не прийти, не изменили его отношения.

А вот сам Егор кажется мне изменившимся: вчера, потягивая коктейль, он лоснился, как довольный кот, сейчас же лицо его выглядит серым, а глаза запавшими и несчастными. Кажется, только сейчас я понимаю, как он любит свою мать… Почему-то мы никогда не обсуждали это, и мне казалось, Егор спокойно воспринял ее отъезд. А если и злился, то лишь на то, что Василиса бросила умирающего мужа, он ведь любил и отца… Но что, если все эти годы Егор только и жил ожиданием матери? Я оказалась слишком слабым отвлечением от боли.

– Садись с нами, – предлагаю я, справившись с мгновенным отчаянием, и Егор силится улыбнуться, но губы его точно сведены судорогой.

Я отворачиваюсь, чтобы не видеть эту вымученную кривую улыбку, занимаю себя кухонными хлопотами, а Мишка скороговоркой сообщает о планах на день:

– У нас сегодня будет итоговый диктант с грамматическими заданиями. – Он произносит это без запинки. – А еще я буду защищать проект «Моя малая родина». Ты же видел! Мы с мамой его сделали.

– Я видел, – рассеянно отзывается Егор.

Он пытается следить за словами сына, но мысли его далеко, мне приходится громко кашлянуть, чтобы заставить его очнуться. Оглянувшись на меня, Мишка печально вспоминает:

– Мышкин вечно путал, когда ты чихаешь, а когда кашляешь… Он всегда говорил: «Будь здорова!» А надо же только, когда человек чихает? Почему? Разве, если кашляют, не надо желать здоровья?

– Еще как надо, – соглашаюсь я. – Но почему-то так сложилось.

Мне мерещится или в кухне действительно темнеет? Бросаю взгляд на окно – солнце сияет вовсю, его не огорчишь смертью одного обычного кота… Меня до сих пор мучает совесть, что последние дни Мышкина прошли не на моих коленях, меня отвлекали какие-то дела. Теперь и не вспомнить, чем я занималась, настолько это было неважно! Мои руки должны были согревать того, для кого я была всем миром. Ни для кого, кроме моего кота, я не была единственной во Вселенной: у Егора есть мать и Мишка, а наш сын обожает своего отца. Больше нет на земле того, кто любит меня одну…

Я с трудом сглатываю:

– Садитесь за стол, друзья мои.

Они переглядываются, и Мишка неожиданно требовательно спрашивает:

– Мы друзья?

Я не сомневаюсь в том, как ответит Егор, и даже верю в то, что именно так он и считает, но этого мне чертовски мало!

* * *

Глядя вслед убегающему к школьному крыльцу сыну, Егор спрашивает с тревогой:

– Его больше не обижают?

– А он тебе жаловался? – отвечаю вопросом на вопрос.

– Вроде нет.

– Значит, не обижают.

В начале учебного года трое одноклассников, сдружившихся еще в детском саду, избрали Мишку объектом издевательств: ему подставляли подножки на переменах, влепляли в волосы жвачку, орали дикими голосами, что от него воняет, хотя нашему мальчику даже не нужно напоминать о вечернем душе, он моется с удовольствием. Девчонки идиотически хихикали, пацаны подзуживали зверенышей, учительница упорно не замечала происходящего, и никто, ни один человек, не вступился за Мишку.

От этого он растерялся… Ведь мы всегда учили сына, что обижать других – это недостойно и гадко, в садике воспитатели следили, чтобы даже зачатков буллинга не проросло на чувствительной почве детства. А в школе он столкнулся с тем, что дети могут вести себя как стая шакалов, и не понимал, как самому поступать в таких случаях.

Когда Мишка признался нам, откуда синяк, Егор собрался идти к директору. Ему казалось, ситуацию можно разрешить цивилизованным путем: встретиться с учителем и родителями мальчишек, пусть проведут воспитательные беседы. Только я-то выросла в детдоме, где стукачей презирали, поэтому легко уговорила мужа, что сама наведаюсь в школу (на самом деле Егору не очень-то и хотелось!).

И наведалась, только не в кабинет директора…

На празднике осени я запомнила всех гаденышей в лицо и подкараулила их после уроков. Мишка выходил последним в надежде, что все уже разошлись, и я рассчитывала переговорить с мальчишками до того, как сын появится. Самого здорового из них, с темным ежиком на крупной голове, я сразу схватила за рукав – он явный лидер, остальные если и разбегутся – а всех мне никак не удержать! – этот передаст им мои пожелания. Сознаю, что вела себя крайне непедагогично, и никому не навязываю такой метод, только я ведь повар, а не психолог, который явно даст другие рекомендации.

Я же просто прошипела в лицо вожаку стаи на понятном ему языке:

– Слушай меня, засранец! Если ты еще хоть раз тронешь Мишу Маркова, я тебе башку оторву! Я в детдоме выросла, мне там и не с такими драться доводилось. И я выжила, как видишь! А стукнешь своей мамочке, я ей пальцы молотком переломаю. И она всю жизнь будет ненавидеть тебя за это… К твоим мерзким дружкам это тоже относится! Я стою спиной к камере наблюдения, так что даже по губам никто не прочитает, о чем у нас с вами шла беседа. Вы ничем не докажете, что я вам угрожала, а вот мне придется сделать то, что я сейчас пообещала. Тюрьмой меня после детдома не напугать, но сына моего никто из вас больше гнобить не будет! Всем понятно?

– Да! – выкрикнули они хором.

Никто никогда не смотрел на меня с таким ужасом…

А Мишка с того дня заметно повеселел и даже завел друзей, на что уже и не рассчитывал. Правда, я этим Темке с Васькой, появившимся в его жизни, особенно не доверяла: где они были, когда его обижали?

Егор до сих пор не подозревает, что внутри меня живет львица, готовая порвать за детеныша. Зачем ему это знать?

Сейчас он уже переключился с забот о сыне на свою мать:

– Нет, ну куда она могла деться? Почему не предупредила, если собиралась куда-то?

– Слушай, она ведь твоя мать, а не дочь, – напоминаю очевидное. – Разве она должна отчитываться в передвижениях?

Егор смотрит на меня с недоверием:

– Ты серьезно? Но ведь понятно, что я буду волноваться, если она не вернется вечером, так почему бы не предотвратить это одним звонком?

– Может, потому что она взрослая женщина? И много лет жила вдали от тебя… Ты же не волновался все это время?

– Волновался, – упрямится он.

– Но не до того же, чтобы выяснять все ее передвижения! Может, у них с Аркадием… как там его… не было заведено предупреждать друг друга о своих планах. Свобода! Полная свобода. Американцы же помешаны на ней…

– С этим не поспоришь, – соглашается Егор. – Но какое отношение это имеет к моей маме? Она же русская.

– Здрасьте! Она прожила там несколько лет. Вирус американского образа жизни наверняка уже проник под кожу.

– Звучит жутковато…

Его знакомая рука сжимает мой локоть:

– Что-то произошло?

– Кроме того, что твоя мама поставила крест на наших мечтах? Нет, ничего.

Он произносит с упреком:

– Мама пропала, а тебя волнует, что мы не сможем открыть какой-то паршивый магазин? Это бесчеловечно, тебе не кажется?

Разочаровать его еще больше, чем это уже произошло, мне вряд ли удастся, поэтому я отвечаю напрямик:

– Знаю, что кажусь тебе последней сволочью, но моя судьба волнует меня больше, чем ее. А паршивый магазин – это идея нашего сына, если ты забыл…

Кажется, Егор и впрямь забыл об этом, потому что на его лицо наползает тень искреннего огорчения. Все связанное с Мишкой ему по-настоящему дорого, я попала в цель. Чтобы не чувствовать себя никудышным отцом, он быстро переводит разговор на меня:

– Во сколько она вчера ушла от тебя?

– Не помню. Часов в двенадцать. Мишка еще был на продленке… И гости ресторана не повалили на обед.

– Не повалили? С тобой определенно сегодня что-то не так… Ты же так не выражаешься!

– Хорош цепляться к словам. Я больше не пытаюсь тебе нравиться, поэтому не обязана следить за речью.

Он печально повторяет:

– Не пытаешься нравиться… Жаль.

– С чего бы?

Мы останавливаемся у входа в наше кафе. Вокруг топчутся голуби, ожидая, что мы осыплем их крошками доброты. Самый дерзкий почти наступает мне на ноги, и я невольно делаю шаг назад. Егор усмехается, заметив его, но не прогоняет…

Мне уже пора приниматься за работу, я терпеливо жду, когда смогу распрощаться:

– Что-то еще?

– Мы так и не решили, как мне действовать…

Выглядит он до того растерянным, что я смягчаюсь и материнским жестом глажу рукав его джинсовки. Так я утешала бы Мишку.

– Ты же лучше меня знаешь всех ваших родственников, старых маминых подруг… Обзвони всех! Может, у нее украли телефон, поэтому она и не звонит. В Москве глаз да глаз! Она могла забыть об этом…

– Возможно. – Ему хочется надеяться на такой поворот.

– Она помнит номера наизусть?

Я сама их так и не смогла удержать в памяти… Егор пожимает плечами:

– Понятия не имею. Мы никогда не говорили об этом. Ты не против, если я выпью у вас кофе? Голова трещит…

– Ты совсем не спал? – Я пытаюсь открыть перед ним дверь, но Егор опережает меня и галантно пропускает вперед.

На лестнице служебного входа, как всегда, темно и прохладно. Мы поднимаемся к свету – нашему директору это кажется метафоричным…

– Как тут уснешь? – откликается за спиной Егор.

– Сейчас, как вернешься домой, обзвони всех, а потом вздремни хоть немного. Обещаешь?

Забывшись, он кивает – я замечаю его отражение в стекле одной из дверей. О чем он думает? У меня не было матери, мне не понять, как глубоко может утянуть тревога о ней… До этого дня я была абсолютно уверена, что взрослые люди чисто номинально волнуются о родителях.

– Сначала я заеду в полицию и подам заявление.

– Разве они примут сразу? Вроде какой-то срок должен пройти…

– Мифические три дня? Кто это вообще придумал? Заявление принимают сразу.

– Не знала. Это хорошо… А когда вернешься домой, все же поспи.

– Да, конечно, – соглашается Егор вяло. – Если смогу… Знаешь, стоит закрыть глаза, как мне мерещатся всякие ужасы.

– Например?

– Ну… Вдруг она спустилась в метро и какой-нибудь сумасшедший столкнул ее на рельсы.

– На рельсы! Послушай себя… Что ты несешь?! Я ее даже представить в метро не могу. Поверь, она вызовет такси, если ей понадобится куда-то поехать…

Егор не слышит меня:

– Или она просто заблудилась в московских переулках… А телефон действительно потеряла или украли, поэтому не может включить навигатор.

– А язык у нее…

В последний момент ловлю слово «отсох» и заменяю его не столь грубым «онемел». Вопрос риторический, потому Егор и не отвечает на него, лишь вздыхает:

– Только бы со здоровьем все было в порядке… А то, знаешь, в таком возрасте всякие инсульты, инфаркты…

– Твоей маме еще шестидесяти нет!

– Вот… Самый опасный возраст.

– С чего ты взял?

Он отзывается, как злодей в каком-то старом фильме:

– Я чувствую… Я всегда чувствую.

А меня заклинивает: откуда это? Ни о чем другом я не могу думать.

* * *

Вспоминаю между приготовлением паэльи с жареными кальмарами и свининой с овощным жульеном. Что навело – понять невозможно… Но я внезапно вижу небритую физиономию Доцента, который щурит глаз и хрипит:

– Я чувствую… Я всегда чувствую.

Ну конечно! «Джентльмены удачи». Как можно было забыть?!

Меня тянет выскочить в зал и сообщить Егору, что моя память еще не совсем плоха, но следом вспоминаю: я вовсе не обязана делиться с ним каждой мыслью, как бывало прежде. От этого радость тотчас меркнет, и я уже никуда не спешу, но, закончив готовить очередной заказ, замечаю: стрелки на часах уже подобрались к той метке, которая означает, что Мишка вот-вот придет из школы. Если Егор все еще здесь, то может проболтаться об исчезновении бабушки, а это наверняка напугает ребенка, он ведь такой впечатлительный…

Выскакиваю в зал, ищу глазами маленькую фигурку, но вижу только Егора, который и впрямь до сих пор торчит здесь. Чашка перед ним давно опустела, а он шепчется о чем-то с администратором Валей… Даже будь она стара и некрасива, и то меня встревожил бы этот разговор практически за моей спиной. Но Валя не старше нас, и у нее задорная улыбчивая мордашка, которая мне самой очень нравится. Она из тех, кого принято называть «солнышком». И это солнышко сейчас щедро греет моего мужа… Фактически еще даже не бывшего.

Заметив меня, Валя быстро отклоняется и встает – так поспешно, что едва не роняет стул. И это с головой выдает то, до какой степени она смущена или выбита из колеи, ведь обычно ни одному гостю не удается вывести нашего администратора из себя. У меня неприятно холодеют руки: что происходит? О чем таком важном эти двое могли разговаривать? Или я чего-то не подозревала? А оно преспокойно развивалось у меня под носом? То, что у Вали есть муж и дочка, сейчас не имеет никакого значения…

Она уже бежит к своей стойке, ну почти бежит. А я вынуждаю себя улыбнуться и подхожу к столику Егора, который смотрит на меня волком. Я спутала все его планы?

– Почему ты не сказала, что мама вчера вернулась еще раз? – внезапно напускается он на меня, и я понимаю, как ошиблась в своих подозрениях.

– Тебе Валя сообщила? С чего вдруг?

– Я спросил, не слышала ли она, может, мама звонила кому-то, когда уходила? А Валя уточнила: в первый или во второй раз? И сказала, что как раз во второй раз вы вышли из кафе вместе!

– Это она предложила выйти. – От того, что мне приходится оправдываться, сердце просто выскакивает.

– Зачем?

– Я тоже хотела бы знать. Ничего нового Василиса Михайловна не сказала. Завела меня за угол и говорила, говорила… А потом вдруг распрощалась и ушла. Я еще подумала: что это вообще было?!

– Почему ты это скрыла?

– Не поняла… Ты меня в чем-то подозреваешь, что ли? Я не скрывала… Просто объединила оба ее явления в одно. Я же говорю, она твердила одно и то же: чтобы я оставила вас в покое… Тебя и ее. И что денег мне не видать как собственных ушей, потому что продавать квартиру она не собирается. Хотя я уже дала ей слово, что тема нашего книжного магазинчика закрыта.

Егор смотрит на меня как на врага… Никогда не замечала у него такого взгляда, даже когда он уходил с крокодилом Геной. Тогда его глаза остекленели, но злобы в них не было. Почему-то он не верит мне.

Неожиданно вскочив, муж хватает меня за руку и вытаскивает из кафе, я не успеваю даже снять униформу. Некоторые гости отрываются от обеда и смотрят на нас с любопытством, а Валя провожает испуганным взглядом. Успеваю бросить ей:

– Я сейчас. Скажи моим…

Она кивает и, кажется, что-то отвечает, но Егор уже выдергивает меня на улицу и озирается, как голодная ищейка:

– Ну? Куда вы с ней пошли? Где разговаривали?

Я указываю подбородком, и он тащит меня за угол в узкий переулок, где стоят наши мусорные баки. Это не лучшее место для беседы, не знаю, почему свекровь притащила меня сюда, ведь с обратной стороны есть милый скверик, куда я иногда выхожу подышать воздухом. Я выдергиваю руку и потираю запястье.

– С ума сошел? Ты решил, будто я убила ее? Среди бела дня? У всех на глазах?

То, что я так просто высказываю вслух подозрение, в котором Егор не решается признаться даже себе самому, заставляет его передернуться, как от озноба. И весь запал его сразу угасает… Он виновато бормочет:

– Ну… Нет, конечно. Фу, как это глупо звучит… Прости, Лянка. Пройдемся?

Но мне кажется, что его так и тянет заглянуть в бак: а вдруг я засунула туда труп его матери? Только при мне Егор не решается это сделать… Почти уверена, что он опять бросится сюда, когда я вернусь на кухню.

Перед крышкой канализационного люка он тоже останавливается, потом бросает на меня взгляд, полный смятения, – виноватый и перепуганный одновременно. Его воображение уже нарисовало, как я сталкиваю тело свекрови в кипящее зловоние.

– Я кажусь тебе монстром? Вот уж не подозревала…

– Ну что ты, – отзывается Егор слишком неубедительно, пытаясь просто успокоить.

– Да что с тобой такое?! – уже завожусь я. – Как ты вообще допустил такую мысль?

Остановившись, Егор яростно втягивает воздух и выпаливает на выдохе:

– Ты ведь можешь быть агрессивной… Забыла, как ты угрожала тем пацанам?

Ему не надо уточнять каким, я сразу понимаю, о ком речь. Меня только удивляет, что кто-то из них все же проболтался, они ведь казались по-настоящему напуганными. И почему именно Егору?

– Как ты узнал?

Его лицо становится каменным, страшно коснуться:

– Тебя только это волнует? Ты угрожала детям!

– Которые издевались над нашим сыном! Изо дня в день. Это ты должен был надрать им задницы!

Сморщившись, Егор брезгливо сплевывает слова:

– Из тебя сегодня так и лезет детдомовка…

Мне хочется ударить его, кажется, впервые в жизни, но я произношу с той веселой легкостью, которая обычно нравится мужчинам, а Егора это должно задеть еще больнее:

– Не беспокойся, дорогой, твоя мама напомнила мне, где прошло мое детство.

Неожиданно он смущается:

– В смысле? Мама назвала тебя детдомовкой?

– Ты же сам сегодня постоянно об этом и твердишь!

– Только потому, что ты…

– Вот и она не отказала себе в удовольствии. Ткнула меня носом в мое бесславное прошлое! Хорошо хоть «чуркой» не назвала… А за спиной проскальзывает?

– Извини, – бормочет Егор еле слышно. – Она не должна была.

По тому, как он отводит глаза, уходя от ответа, понимаю, что именно так свекровь и зовет меня за глаза. Только это уже ничуть не ранит…

– Ну, теперь-то она счастлива, что ты высвободился из моего капкана?

– Я не считал себя пойманным.

– Зато твоя мама считала.

Его желтоватые глаза испытующе сужаются:

– А она здорово тебя разозлила…

– Поэтому я расчленила ее труп и приготовила барбекю.

Но отсылка к нашему любимому фильму на этот раз не веселит Егора, он резко обрывает меня:

– Ты совсем, что ли?! Речь о моей маме!

Заставляю себя опомниться:

– Извини. Это и вправду неуместная шутка. Я уверена, что с Василисой Михайловной все в порядке, ты зря паникуешь.

Но понимаю, что перешла черту: Егор злится уже всерьез, а в такие моменты он перестает слышать. Так что продолжать разговор бессмысленно, нужно дать ему время успокоиться.

– Мне пора работать. Если будут новости, звони.

Отступаю и чувствую, как мне страшно повернуться к нему спиной. Вот чего муж никогда не вызывал у меня, это страха! До чего мы докатились…

Я все же заставляю себя отвернуться от него и уже делаю несколько шагов, когда доносится:

– Никто из тех пацанов не произнес ни слова… Твой разговор с ними слышала девочка из другого класса, их семья живет в нашем доме… Ну, то есть в твоем. Девочка знает нас всех… Это она рассказала все своей маме, сказала, что ты, по ее мнению, жутко крутая. А ее мать училась в нашей школе, мы с ней здороваемся, такая вот цепочка… От нее я и узнал.

– Но не сказал мне ни слова.

Я смотрю на семью, которая подходит к нашему кафе. Зайдут? Тогда мне стоит поторопиться… Егор обходит меня, не прикоснувшись, загораживает улицу и смотрит на меня в упор, но уже без прежней лютой ненависти.

– Потому что я всегда был на твоей стороне. Не скажу, что меня не покоробило то, как ты разобралась с этими детьми… Это было грубо.

Я опять порываюсь напомнить о своем трудном детстве, но не успеваю сказать ни слова, потому что Егор виновато вздыхает:

– Только, знаешь, в глубине души я и сам понимал: это мне нужно было поставить на место этих паршивцев. Может, конечно, не грозиться оторвать им башку и перебить пальцы матери…

Да ему передали все в мельчайших деталях!

– Но заступиться за нашего сына должен был его отец. А я не сделал ровным счетом ничего, вот тебе и пришлось. Думаешь, я не оценил, что ты ни словом не попрекнула меня, не назвала тряпкой и все в таком роде? Очень даже оценил. Хоть и не сразу… Но, когда прошел шок, я понял, что ты поступила правильно. Как настоящая мать.

И тут до меня доходит: вся эта прекрасная тирада, якобы прославляющая меня, понадобилась лишь для того, чтобы напомнить – хорошая мать всегда бросается защищать детеныша. Даже если ему уже четвертый десяток…

* * *

– Можно я сегодня останусь у папы?

Вопрос в трубке застает меня врасплох. Этот день я выдержала, цепляясь за мысль о теплом вечере вдвоем с Мишкой. Мы уселись бы на небольшом круглом коврике со спящим серым слоненком, вывалили бы ему на спинку детальки конструктора, и каждый принялся бы сооружать что-то свое. У меня в детстве не было такой радости, казенных наборов на всех не хватало, и теперь я наверстываю недополученное вместе с сыном. Еще недавно Мишка часто ложился на пол и что-то нашептывал слонику в ухо, похожее на парус, но в последнее время я не замечаю этого. Он растет, а мне хочется изо всех сил цепляться за каждую секунду его детства…

Обычно я строю домики и скамейки, мысленно поселяю в них нас троих, хотя и понимаю, что этого никогда не будет. Но мне часто видится, как, прижавшись плечами, мы сидим с Егором возле собственного дома и ведем неспешные беседы, попивая чай и любуясь закатом. Вряд ли я сумела бы развести огород, ведь этим мне никогда не доводилось заниматься, но деревья мы посадили бы, чтобы в их листве попискивали и заходились трелями птицы. И возле нашего дома обязательно была бы хоть одна сосна…

А Мишке больше нравится сооружать космические корабли, о которых он довольно много прочел. Подумываю перевести его после «началки» в аэрокосмический лицей, который находится в соседнем Королёве, только сначала мне нужно сдать на права и купить машину, чтобы возить его. Рассчитывать на Егора больше не приходится…

На то, чтобы стать современной женщиной, у меня осталось три года.

Из телефона доносится Мишкин голосок:

– Завтра же суббота, мам… В школу не надо. Я переночую у папы? Знаешь, он грустит…

От того, как мгновенно представление о тихой игре вдвоем рассыпалось на мелкие частички, я почувствовала, что дико устала. Ноги сейчас просто взорвутся… Захотелось вытянуться прямо на полу кухни и закрыть глаза, но уборщица еще не помыла его после нашей смены, кругом валяются луковые кольца, кусочки морковки, лепестки петрушки… Наваливаюсь на стену и произношу достаточно бодро, чтобы Егор потом не обвинял меня, будто я давлю на сына, вызывая у него жалость:

– Вы задумали во что-то поиграть с папой?

– Он купил здоровенный корабль! – Мишкин голос так и вибрирует от ликования.

– Космический?

– Нет, с парусами. Там пушки, такие ма-аленькие…

– И он тебе понравился?

– Он классный!

– Пришлешь мне фотографию?

– Я его со всех сторон сниму, – радостно обещает Мишка.

Дело не в том, что я не доверяю бывшему мужу… Да и сын не смог бы так убедительно врать мне. Это все правда, и парусник существует, а меня всего лишь тянет разделить радость моего мальчика, обнять его на расстоянии, раз уж он хочет провести этот вечер с папой. Я не лишу его такого права. Но мне нужно кое-что выяснить у Егора, который увел сына с собой, передав мне через Руслана, что они отправились полюбоваться фонтаном – его только сегодня включили после зимней спячки.

– Спасибо, солнышко. – Я действительно радуюсь тому, что мой малыш постарается для меня. – А можешь на минутку передать трубку папе?

Повисает настороженное молчание, Мишка сопит в телефон, потом с подозрением уточняет:

– Но ты же разрешаешь? Я остаюсь у папы?

– Конечно, – произношу я с таким энтузиазмом, что у Станиславского скулы свело бы.

– А, тогда ладно. Мамочка!

Он громко чмокает воздух и умолкает, а через пару мгновений я слышу голос Егора:

– Вы все решили?

– Порешали, – хмыкаю я и произношу уже без усмешки: – Ты же собирался обзвонить знакомых Василисы Михайловны! Не думаю, что такие разговоры стоит вести при ребенке.

– Я и не буду. Попозже.

Мишка вертится рядом, и Егор дает мне понять, что сперва уложит его спать, потом уж начнет разыскную деятельность. Головы он еще не потерял.

– Хорошо, – одобряю я. – Хотя я была уверена, что ты это сделаешь еще утром… Сообщай, если что узнаешь.

В кухню один за другим заходят наши сменщики, работающие сегодня вечером, перебрасываются приветствиями, посмеиваются над чем-то, поправляют форму. Я то и дело киваю, не убирая улыбку с лица. Мой коллега Матвей, гораздо больше похожий на повара, начинает изучать заказ, и я понимаю, что пора убираться отсюда, – сама терпеть не могу, когда в кухне болтаются посторонние.

Спрятав трубку, я выглядываю в коридор и, не увидев Руслана, бросаюсь к служебному выходу. Флиртовать настроения нет, не говоря уж о большем… Мне не дает покоя загадка исчезновения Василисы, и уже начинает казаться, что с ней действительно могло произойти нечто страшное. Но я гоню эти подозрения и убеждаю себя: «Она просто хочет нагнать страха, заставить нас дергаться и перессорить друг с другом». Это похоже на правду. Точнее, было бы похоже, если б речь шла только обо мне, но свекровь заставляет нервничать Егора, а это уже никак не похоже на материнскую любовь!

В общем, вопросов пока больше, чем ответов. Если я первой докопаюсь до истины, то… Нет, я не рвусь оказаться на коне или заставить Егора устыдиться того, что он подозревал меня… И все же мне хотелось бы раскрыть эту тайну раньше него, вдруг тогда он увидит меня другими глазами? Только пока не понимаю, чего мне хочется больше: вернуть его или избавиться навсегда?

Поэтому я притормаживаю у выхода и, опершись о стол нашего тощего длинноносого охранника, которого все зовут Федотом, хотя он просто Федор, требовательно спрашиваю:

– Можешь найти вчерашнее видео? Примерно в полдень я сидела в зале с одной женщиной. Мне нужна ее фотография.

Темная форма висит на нем мешком, мне кажется, Федот и в армии-то никогда не служил, как он попал в охрану? И что сможет сделать, если наше кафе захотят ограбить? Но человек он хороший, часто спрашивает, как у Мишки дела в школе, а когда умер мой кот, Федот без слов подсунул мне шоколадный батончик. Видно, надеялся, что сладкое поднимет настроение…

Сейчас он без лишних слов начинает искать запись, делает скан и переправляет мне. Свекровь на нем достаточно узнаваема, и я благодарю Федота от души.

– Красотка! – комментирует он, и это относится, разумеется, не ко мне.

Он так и не спрашивает, зачем понадобился снимок, и это наводит на грустную мысль, что, в отличие от моего мужа, охранник доверяет мне абсолютно! По крайней мере, преступницы во мне не видит.

– Нужно найти ее, – все же объясняю я. – Эта женщина пропала. Если вдруг объявится здесь, дашь знать?

Но сидеть и ждать я не собираюсь. Выскочив из кафе, опять сворачиваю в тот переулок с мусорными баками и пытаюсь вспомнить, куда направилась Василиса, когда мы расстались. Я вернулась в кафе… Нет. Мне нужно было отдышаться после общения с ней, ведь ее близость душит меня в буквальном смысле, и я немного посидела в скверике. Деревья там далеко не вековые и не особо густые, но с ветвей стекают птичьи трели. Их простодушная радость наполняет душу тихим умилением: удается же пичугам ликовать просто от того, что они родились и живут в этом мире! Подозревают ли, насколько он несовершенен? Замечают ли гибель пернатых собратьев, собственных птенцов? Это ранит их души?

Прошлым летом мы спасали утят, которым приспичило перейти шоссе, чтобы попасть в другой пруд, подгоняли их кто чем мог, лишь бы не коснуться рукой, не оставить человеческий запах, – я веточкой, Мишка – колосками травинок, Егор… С нами был Егор? Наверняка. Тогда мы еще были неразлучны… Есть такие симпатичные попугаи-неразлучники, мы казались такими же и самим себе, и окружающим. Даже друзья Егора не могли поверить, что он просто ушел от меня… Просто ушел.

– Не думать об этом, – уже привычно бормочу под нос. – Утка чуть не заклевала нас тогда, вот о чем я вспомнила…

И не могу сообразить – при чем тут утка?

Ах да, вчера мы разошлись в разные стороны, я завернула в сквер, а свекровь… Оборачиваюсь: она могла попасть в камеру сетевого продовольственного магазина, мимо которого сама прохожу дважды в день. Только кто мне даст просмотреть записи? И все же я направляюсь туда, где вечно толкутся местные пьяницы, ведь магазинчик этот эконом-класса, дешевле выпивки не купишь. Вряд ли Василиса зашла внутрь, побрезговала бы…

Да и что мне это даст? Но я притормаживаю, заметив знакомое одутловатое лицо – этот парень вряд ли старше Егора, но выглядит на все шестьдесят. Оплывшие бесформенные черты, красноватые мешки под глазами, беззубый рот… С утра он машет у магазина метлой, а после обеда тихо напивается, сидя прямо на бордюре. Что с ним случилось? Кем он был раньше? Но мне некогда это выяснять, меня ведет расследование другого рода.

Я останавливаюсь возле него, стараясь не дышать глубоко, иначе можно потерять сознание от вони, достаю телефон и показываю фотографию свекрови:

– Привет! Видел ее вчера?

Слегка скосив глаз, он некрасиво кривит разбитые кем-то губы:

– Ну а если?

– С меня бутылка.

– Сначала купи, – начинает торговаться он.

– Сначала оценю – стоит ли… Может, ты просто скажешь, что она прошла мимо. И что мне это даст?

Дворник задумывается, оценивая мою заинтересованность, и решает рискнуть:

– Ну, видел. Она здесь тачку ждала.

Я чуть не подскакиваю:

– Какую тачку? Такси?

– Ну…

– А номер ты не запомнил?

– Так на фига мне?

– Тоже верно, – соглашаюсь я, лихорадочно соображая. – Слушай, а ты можешь провести меня к вашему охраннику? Вдруг машина попала в поле зрения вашей камеры?

Не говоря ни слова, он смотрит на меня испытующе, даже мутноватый взгляд проясняется, и я понимаю, что одной бутылкой мне не отделаться…

* * *

– Она села в такси без четверти час, – сообщаю по телефону. – Только номер камера не засекла, она установлена над входом в магазин, и машину было видно только сбоку.

Это мое чертово алиби за две бутылки! Вот уж не думала, что оно мне когда-нибудь понадобится…

Егор молчит, и я добавляю:

– Ты можешь сам просмотреть записи, если не веришь мне.

– В этом нет необходимости.

Мне кажется, или в его голосе и вправду звучит облегчение? Черт возьми, мой муж и вправду решил, что я – убийца?! Как же он, должно быть, напуган…

Я осторожно предлагаю:

– Наверное, стоит узнать, не было ли вчера аварии с участием такси? Вдруг она пострадала…

– Я уже обзвонил больницы. Неужели ты думала, я не сделал этого первым делом?

О возможной гибели даже заговаривать не стоит, или Егор за ночь сойдет с ума, а с ним сейчас наш сын… Может, стоило вообще отложить этот разговор до утра? Но мне не терпелось оправдаться, ведь лишний час с мыслью о том, что я смертельно опасна, только отдалял бы моего мужа от меня.

Хотя какая разница? Я же не надеюсь, что он вернется?

Отступать поздно, и все же я пытаюсь уговорить:

– Не думай об этом, ложись спать. Все равно сейчас никто не даст тебе информацию.

«К тому же завтра воскресенье. – Об этом я умалчиваю. – Доживем до понедельника?»

Почему-то мне в голову часто лезут названия старых фильмов, хотя не такой уж я знаток кино. Правда, первое время после детдома я каждый день смотрела по фильму, потому что в детстве их почти не видела. Да и книги в нашей библиотеке были только детские и классика из школьной программы. В современную литературу я окунулась, уже поселившись с Мышкиным в этой квартире. Кот всегда был под боком, когда я читала или что-нибудь смотрела. И мы были счастливы… Может, и не стоило ничего менять?

– Хорошо, – ровным голосом отвечает Егор как чужой. – Спасибо, что позвонила. Спокойной ночи.

Я не передаю Мишке привет, он уже спит. Но думаю о том, что не смею даже мысли допускать, будто зря вышла за Егора замуж! Если б я не сделала этого, у меня не родился бы сын – главный человек моей жизни…

Отключив телефон, я машинально продолжаю расхаживать по комнате, останавливаюсь перед большим шкафом-купе, распахнувшим зеркальные крылья, и с отвращением смотрю на свое отражение.

«Чертова эгоистка! Ты подумала о себе, поспешила оправдаться… А каково теперь будет Егору? Как он проведет эту ночь? А возможно, и следующую?»

Если б мы были вместе, я сумела бы успокоить его – легкими поглаживаниями, тихим шепотом, детской колыбельной. Егор любил, когда я тихонько пела ему, только ему, Мишка в такие часы уже давно спал. И я начинаю напевать, в одиночестве кружась по комнате, босые ноги быстро переступают по коричневатым плашкам. Мой любимый невесомо лежит на моих парящих руках, как небесный младенец. Дитя мое, муж мой, единственный… Неужели ты никогда не вернешься ко мне?

О нет, ты со мной. Не только сейчас, когда мы плывем в вальсе по тихим волнам, но и каждое мгновенье, дарованное свыше, ты со мной и во мне, нам никогда не разлучиться. Это ощущение разлито по всему телу, стекает с кончиков пальцев, накапливается теплой влагой, заставляя сердце сбиваться с ритма, проваливаться в пустоту, неудержимо заполняющуюся любовью, которую я придумываю.

И потому я даже не удивляюсь, заслышав звонок…

– Ты услышал! Ты пришел!

Пара секунд, и я уже у двери. Не спрашивая, распахиваю ее…

– Что это с тобой? Ты вся светишься…

Мои фантазии меркнут и тяжелеют. Не соображая, как Руслан оказался в моем космосе, смотрю на него, не произнося ни слова. Это не Егор. И уже не хочется ни кружиться, ни напевать…

Через силу выдавливаю банальное:

– Что ты здесь делаешь?

– Пришел проведать. Ты ведь одна? – Он заглядывает в квартиру поверх моей головы. – Я не подслушивал, не думай. Просто случайно услышал твой разговор с этим… твоим мужем… Мишка сегодня ночует у него.

– И ты решил воспользоваться?

Меня начинает разбирать смех: ситуация анекдотическая! Да с чего он решил, что я буду рада ему?!

– Пустишь?

– Нет. Ты в своем уме?

– Ты уже полгода одна, я же знаю…

– И ты решил, что плод желания дозрел? Пора срывать?

Руслан морщится:

– Только не надо так!

– А как надо? Затащить тебя в квартиру, сорвать одежду, отбросить покрывало… Ты именно это представлял?

– Ну…

– Этого не будет. – Я отвечаю с предельной жесткостью, чтобы привести его в чувство.

Винить Руслана не в чем, помутнение может случиться с каждым. Я ведь догадывалась, что он смотрит на меня не совсем по-дружески, и ничего не предпринимала… Хотя что я могла сделать? Запретить ему мечтать обо мне? Не скажу, будто это вызывало отторжение… Но вот когда он стоит так близко и в любой момент может протянуть руку, меня начинает подташнивать. Реальной близости мне не хотелось ни с кем и никогда, кроме…

– Егор?!

Должно быть, у меня слишком шумело в ушах и я не услышала шагов… Такие глаза у Егора были только в тот день, когда он уходил от меня, будто не сам захотел этого. Он держит на руках Мишку, который спит, положив голову ему на плечо. Резко обернувшись, Руслан смотрит на них в упор, а я цепенею от ощущения абсурдности происходящего. Я ведь не из тех женщин, под окнами которых случаются дуэли, и не испытываю экстаза при виде чужой крови… Мне всегда нужен был только один мужчина. Тот самый, который уже повернулся и спускается, не произнеся ни слова.

Я бросаюсь за ним босиком, проскальзываю между Русланом и перилами, загораживаю путь:

– Куда ты?! Он даже не заходил в квартиру.

– Это правда. – Руслан уже сбегает вниз. – Ляна не пустила меня, можешь не психовать. Я попытался проникнуть, признаюсь. Но не вышло. Твоя жена хранит верность тебе, дураку…

Протиснувшись мимо нас, он спускается по лестнице, пока мы с Егором молча смотрим друг на друга. Хлопок двери внизу как сигнал: отомри! Мы сразу начинаем двигаться, я переминаюсь, Егор смотрит на мои ноги:

– Ты простынешь. Иди домой.

– Только вместе с вами.

– Да, надо уложить Мишку, – соглашается он. – Теперь уже нет смысла тащить его назад…

Мы вместе поднимаемся и скрываемся в нашей маленькой квартире. Егор без рук снимает кроссовки, проходит в одних носках, мы бережно укладываем сына. Стаскиваю летние тапочки с его маленьких ступней.

– Остальное потом сниму…

Егор молча кивает, на меня он больше не смотрит. А я наконец решаюсь спросить о том, что уже закипает на языке:

– Почему ты пришел?

– Зря, я уже понял.

– Ничего ты не понял!

– Так не делается, я знаю… Извини. Сорвал тебе планы на… ночь.

– Не было никаких планов! Он заявился без предупреждения… Даже не представляю, что он там себе навоображал. Я не в ответе за чужие фантазии.

Егор уже направляется к порогу, затаптывая следы моего вальса с ним, невесомым, на руках. Ему никогда не узнать, как я была счастлива десять минут назад.

Забегаю вперед и прижимаюсь спиной к двери:

– Зачем ты пришел?

Наклонившись так, что я не вижу его лица, Егор обувается и молчит. Но выпрямившись, говорит с сожалением:

– Я тоже навоображал невесть что… Решил, будто тебе одиноко. Что ты оскорблена моими подозрениями и я должен как минимум извиниться, не по телефону, а вживую. В общем, полный бред. – Его мягкий рот кривится усмешкой. – Оказывается, мы, мужики, такие фантазеры!

– Мне было одиноко.

Егор кивает:

– Без Мишки. Я понимаю. Напрасно я оставил его у себя.

– Я была оскорблена. И надеялась услышать извинения…

– Ну что ж… Прости.

Это звучит почти снисходительно – не такой тон мне хотелось услышать. Я едва удерживаюсь, чтобы не вцепиться в шею Егора, только не пойму, чего мне хочется больше – поцеловать его или задушить… Ну нельзя же быть настолько тупым!

В очередной раз опровергнув это, Егор отодвигает меня:

– Спокойной ночи. Завтра продолжим поиски.

Вжимаюсь в висящие на вешалке куртки и плащи – они принадлежат другому времени, в котором мне хочется оказаться. В той осени, когда еще не прозвучало: «Я ухожу от тебя». Егор открывает дверь и опять оставляет меня одну… Нет, с Мишкой, и это счастье, что он есть, но сейчас меня корчит от боли и рвущегося горлом крика: «Вернись!»

Только никто не услышит, потому что я не выпущу этот вопль.

* * *

Утром меня будит прикосновение…

Я думаю о сыне еще до того, как открываю глаза, но Мишки не оказывается рядом. Он сидит по-турецки на смятой постели (спит он всегда беспокойно!) и буравит меня взглядом, которому удалось проникнуть в мой сон.

– Привет! Уже проснулся?

Его светлые бровки сдвигаются:

– Ты зачем меня забрала? Ты же разрешила мне поспать у папы?

– Ты там и уснул. Но потом папа решил, что мне совсем грустно одной, и привез тебя.

Несколько секунд Мишка переваривает эту мысль:

– Правда? Сам привез?

– Стану я тебе врать!

От того, что я отвечаю, как девчонка, он сразу обмякает и улыбается, становясь еще больше похожим на Егора. Потом спрыгивает на пол, босиком перебегает ко мне и падает поверх одеяла. Я крепко прижимаю его и с наслаждением втягиваю теплый запах пушистого затылка:

– Медвежонок мой…

– Тебе правда было грустно?

– Мне всегда грустно без тебя.

– Тогда я больше не пойду к папе.

– Ну что ты! Это дело всех матерей – грустить, когда их малышей нет рядом. Мы так устроены… Но ты ведь не можешь не ходить в школу, чтобы всегда быть со мной.

– Не могу?

Мне мерещится, или в его голосе и вправду звучит надежда? Приходится пресечь ее на корню:

– Нет, сынок. Иначе меня обвинят в том, что я плохая мать, и отберут тебя, а мы ведь не хотим этого?

– Не хотим, – подтверждает Мишка.

– Вот видишь. Мне нужно учиться выживать без тебя. Пока несколько часов…

Повернувшись, он настороженно заглядывает мне в глаза:

– А потом?

– А потом ты вырастешь, и мне придется тебя отпустить…

– Куда?!

– Во взрослую жизнь. У тебя появятся жена, дети, и ты будешь жить с ними…

Его глаза – круглые от страха. Пока это не кажется ему заманчивой перспективой…

– А ты?

– А я буду здесь. И ты в любое время сможешь ко мне заглянуть. Если вдруг тебе станет грустно… Или захочется моего пирога с вишней.

– Я его люблю, – деловито подтверждает Мишка. – Вишенки немножко кисленькие, но мне это нравится.

– Обещаю стряпать его каждый раз, когда ты соберешься ко мне в гости.

Он уверенно обещает:

– Я буду часто приходить. Каждый день!

– Будет чудесно, если б хотя бы каждую неделю…

Затихнув, сын жмется ко мне, и я чувствую, до чего ему не по себе, словно это непонятное время уже подступило вплотную, пугает странными вещами, о которых пока не хочется думать, и незнакомыми словами. Я целую его затылок:

– Но это будет еще очень-очень не скоро.

– Правда?

Голосок его истончается от подступающих слез, но Мишке удается их удержать. В последнее время он стал стесняться плакать при мне, хотя еще не запрещает заходить в ванную, когда плещется в теплой воде с маленькими корабликами и потрепанным рыжим крабом, искусанным еще в ту пору, когда у нашего малыша резались зубки.

– Правда, – уверяю я. – Клянусь тебе, мы будем вместе еще много-много лет.

«А если ты захочешь, то всегда!» – этого я не говорю сыну, чтобы не вкладывать в его сознание искаженное представление о взрослой жизни. Хотя какая мать подсознательно не мечтает об этом? «Пусть мой ребенок останется со мной до моего смертного часа, тогда я умру счастливой…»

Какая мать не мечтает? Моя, например…

Много раз я пыталась понять: смогла бы простить ее, если б внезапно она возникла на пороге и распахнула объятья? Если б я услышала, как она страдала без меня, искала, проклинала себя… Пока я жила в детском доме, почти не сомневалась, что тут же брошусь маме на шею. И наверняка так же поступили бы все наши ребята…

Сколько раз я представляла ее запах – то сладковатый, то нежный, едва уловимый, и не могла решить, какой мне больше нравится. И она сама рисовалась мне то смуглолицей, черноглазой и белозубой, как я, то наоборот – полной мне противоположностью, хрупкой блондинкой, которую соблазнил пылкий кавказец. Или кем там был мой отец? Говорят, сейчас по результату ДНК или по анализу крови, не помню точно, научились определять, какие национальности намешаны в человеке, но почему-то мне не очень хочется выяснять…

Но это сейчас, а лет в десять я с тоской провожала каждого прохожего с восточными чертами лица – женщин, мужчин, детей… Как потерявшийся щенок, я искала свое место в мире. Стаю, к которой принадлежала до того, как осталась одна. Но главным человеком, кого я хотела найти, была она – моя мать. Конечно, я всегда произносила «мама». А про себя – «мамочка»…

Не было часа, когда я не думала о ней, не ждала, не тосковала. Я пыталась сочинять стихи – ужасные! Но все они были посвящены маме. Правда, до того, как я впервые влюбилась… Но это уже другая история.

Только когда у меня родился сын и мое сердце переполнилось болью за каждый его неверный шаг, страшный сон, любую обиду от мира, мне вдруг открылось, что я не прощу свою мать никогда. Ведь она не чувствовала того же по отношению ко мне. Не любила меня, раз смогла оставить совершенно беспомощную дочь на растерзание миру… Чудо, что со мной тогда ничего не случилось! Впрочем, можно ли считать чудом детство, проведенное без любви?

Мишка оборачивается ко мне:

– А папа придет на завтрак?

– Давай пригласим, – предлагаю я и набираю короткое сообщение.

Егор уже не спит и откликается почти мгновенно: «Скоро буду». И дурацкое эмодзи – очередного миньона, от которых Мишка в восторге. Этот посылает воздушные поцелуи… Кому из нас?

Я никогда не звоню ему по утрам, чтобы не услышать отзвук чужого женского голоса, который так и застрянет в памяти навечно. Эсэмэс более щадящий вид общения, оно позволяет прикинуться веселым, даже если тебе тошно, и выразить любовь человеку, которого терпеть не можешь. Голос может выдать истину, текст на экране сохранит твою тайну… Похоже, нам всем есть что скрывать?

Взбивая омлетную смесь, я гадаю – заговорит ли Егор о вчерашнем, вообще упомянет ли Руслана или уже обдумал все и примирился с тем, что я говорила правду? А может, начисто забыл об этом, занимаясь поисками матери? Куда она пропала, в самом деле? Он сказал, что обзвонил все больницы города, а я не решилась спросить о моргах… Надо было мне самой выяснить вместо него. Если отправить их с Мишкой в парк или на аттракционы, то я смогу заняться этим – на работу сегодня не нужно. От мысли о том, что мы не увидимся с Русланом, становится веселее, и я все бойчее стучу венчиком. Молоко разбавляю минеральной водой, а в готовую смесь добавляю чуточку кукурузного крахмала, чтобы не получить лепешку.

Егор возникает на пороге как раз в тот момент, когда омлет успевает подняться и замереть пышной пеной. Громко топоча, Мишка бросается к отцу, виснет на шее и, как нервная зверушка, дергает голыми ногами. Посадив его на руку, Егор проходит в кухню, усаживается за стол, а я едва удерживаюсь от замечания: «Куда с грязными руками?!» Он не сын мне, не муж, я не имею права его учить… Да и мужа учить не стоит – тысячи семей распались из-за попыток одного из супругов исправить другого, подтянуть под свой стандарт, который для него, вполне возможно, и не является высокой планкой. Потому-то человек и сопротивляется. Или сдается, ломается, лишь бы в семье были тишь да гладь…

У меня не было примера человеческих отношений перед глазами, никакого вообще. Но я много читала об этом и, как ребенок-маугли, училась у тех, кто меня окружал, – у книг. Еще до встречи с Егором я прочла одну повесть, в которой муж, жена и дочь-подросток стали лучшими друзьями и действуют всегда заодно. Поэтому их не сломало несчастье, свалившееся на их головы, – отец сбил ребенка и оказался за решеткой… И я тогда дала себе слово, что создам точно такую семью, где один за всех и все за одного.

Только что-то пошло не так…

– Вкусно, – мычит Егор с набитым ртом, и Мишка вторит ему.

Я улыбаюсь и киваю. Знаю, что им обоим нравится омлет – завтрак выходного дня, когда никуда не нужно торопиться. Мои мальчики утверждают, что он тает на языке. Конечно, я и сама это чувствую, но всегда приятнее доброе слово от другого.

– Почему бы вам не прогуляться в парке? Там сейчас красота!

Они переглядываются, одинаково широко улыбаются и активно кивают. Правда, Мишка тотчас спохватывается:

– А ты, мам?

– А у меня куча домашних дел накопилась. – Я показательно вздыхаю. – Но, может, попозже я к вам присоединюсь.

Такие совместные прогулки дарят иллюзию, будто мы все еще семья и наслаждаемся общением друг с другом. Это и больно, и сладостно, я не могу разобраться в себе: мне сильнее хочется такой обманной близости или она пугает меня? Ведь потом неизбежно наступает разочарование – мы прощаемся у подъезда и расходимся в разные стороны, забиваемся каждый в свою нору. И я до сих пор не знаю, кто там ждет Егора…

Внезапно меня осеняет: а что, если сейчас, когда его точно не будет, нагрянуть к нему домой? Вдруг она откроет? Та, чьего имени я не знаю до сих пор… Вонзаю вилку во внутреннюю сторону щеки, чтобы очнуться от наваждения, – ну увижу я ее, и что? Мне легче станет? Да куда тяжелее! Ведь эта девушка наверняка юная, легкая, длинноногая, начнет возникать за плечом Егора каждый раз, когда мы будем встречаться – примерные родители, не желающие нанести психологическую травму ребенку.

Надеюсь, Мишка не увидит ее… Или, по крайней мере, не скоро. Вряд ли он примет потенциальную мачеху, ведь мой малыш любит меня. Или… От этой мысли у меня так темнеет в глазах, что я едва не теряю сознание. А вдруг она понравится и Мишке? Влюбит его в себя – беззаботная и веселая, конечно же, красивая…

И мой мальчик потянется к этой девушке так же, как его отец, которого ничто не смогло удержать.

* * *

– Эй? – Егор заглядывает мне в лицо. – Лянка? Что с тобой?

Он всегда зовет меня именно так, словно нам по семнадцать лет, но мне это нравится, кому не хочется чувствовать себя моложе? Хотя такой, как она, я уже не стану, и мы оба понимаем это.

Очнувшись, вытаскиваю вилку изо рта и чувствую привкус крови. Но они ее не заметят, поэтому я улыбаюсь:

– Все хорошо. Задумалась.

– А может, ну их – эти домашние дела? Пойдем с нами?

Ему невдомек, что на самом деле я хочу остаться одна, чтобы обзвонить все морги. Даже не представляю, сколько их в Москве и Подмосковье? А в нашем городе? Наверное, один. Не исключено, что Егор уже позвонил туда, а скорее всего, и полицейские, которые занимаются поиском… Они же занимаются? Тогда я окажусь в глупом положении, но это не страшно, сейчас главное – разыскать его мать, где бы она ни находилась.

Воображение уже подбрасывает жутковатую картинку: обнаженное тело Василисы Михайловны в мертвенном отсеке холодильной камеры. Кожа сохранила атлантический загар или уже посинела? Меня передергивает, скрыть это не удается, и я вижу собственное отражение в глазах Егора: «Вот так она реагирует на предложение прогуляться вместе?!»

– Сквозняк, – выдаю я первое, что приходит в голову. – Или я подпростыла? Лучше мне отсидеться дома…

– Там же теплынь, мам! – возмущается Мишка.

Сын бросается к окну, будто собирается впустить все тепло мая в квартиру, но лишь прижимается лбом к стеклу, и уши его едва заметно шевелятся – он улыбается. В отличие от него, Егор остается на месте и смотрит на меня внимательно. Опять пытается считать мои мысли?

На этот раз у него не выходит, и он сдается:

– Тебе хочется побыть одной? Без проблем! Пойдем, сын…

«Я ухожу от тебя», – эта фраза всплывала в моей памяти уже сотни раз, но сейчас ее беспощадность удвоилась: они оба уходят от меня.

Не почувствовали, убежали веселые, похожие… Мне знаком каждый поворот на том пути, которым они сейчас проходят, и я мысленно иду вместе с ними, пока завариваю кофе – он всегда действует на меня успокаивающе, не как на всех нормальных людей. Сделав пару глотков, нахожу номер морга при больнице, звоню туда – и, конечно же, выясняется, что я напрасно дергалась.

– Уже и полиция звонила по поводу этой женщины, и сын ее. Нет у нас такой… Может, во Фрязино?

Но и там никого похожего на Василису нет. И в Королёве, и в Мытищах… Меня слегка отпускает, хотя даже кофе еще не допит – на дне чашки покачиваются темные сомнения, пугают откровениями, которые я могу прочесть в гуще.

– По крайней мере, она жива, – пытаюсь уверить я себя, хотя мысль о том, что труп вполне может лежать не в морге, а в укромном уголке Лосиного острова или на безбожно заросшем берегу Клязьмы, уже возникла и была изгнана с позором.

С Егором я ею делиться точно не буду, хотя ясно, что однажды и он до этого додумается. Лучше бы мне в тот момент оказаться рядом или хотя бы на связи, чтобы он не бросился прочесывать дебри в одиночку. Готова я отправиться с ним вместе?

Первый позыв: «В огонь и в воду!»

Но тут же я соображаю, что не на кого оставить Мишку… Я всюду таскаю сына с собой, точно безумная кенгуру. Но уж им я точно не стану рисковать ради того, чтобы разыскать женщину, которая всегда терпеть меня не могла. Как говаривал прекрасный Мюнхгаузен-Янковский: «Нужно отдать ей должное, сумела вызвать во мне ответные чувства». Бывали дни, когда я просто отказывалась поверить, что моего милого и доброго мужа произвела на свет эта мегера… Меня очаровывала фантазия о том, как крошечного Егора тоже бросили в роддоме или подкинули на порог приюта, а Василиса, которой природа отказала в праве стать матерью (это же очевидно!), явилась через какое-то время за «подкидышем» и выбрала, конечно, самого хорошенького, самого умненького…

В таком случае все сходилось. Если, конечно, закрыть глаза на то, что они похожи просто фантастически! И как бы там ни было при рождении, для Егора она – мать. Попробовал бы кто-то намекнуть, что я не гожусь Мишке… Да его вырвать из моего кармана на животе можно, только убив меня!

Поэтому сын всегда со мной. Ну да, существуют какие-то мифические няни по вызову, но я ни разу не пользовалась их услугами. Мне претит сама мысль, что мой мальчик будет играть с чужой женщиной, читать ей вслух или слушать, как читает она, прижиматься плечиком… Только представлю эту картинку, уже хочется что-нибудь разбить.

– Так! – произношу вслух, чтобы отогнать наваждение, от которого воздух становится густым. – Хватит этой ерунды. Давай думать.

Но меня опять сбивают с мысли – звонит Руслан, которого я не хочу больше ни слышать, ни видеть. И все же тычу пальцем в зеленую трубочку: мало ли что могло случиться на работе? Если он опять начнет вести себя как разнузданный сексуальный маньяк, отбить звонок мне не составит труда…

– Слушаю, – произношу я как можно суше.

Не понять, что значит мой тон, невозможно даже с помутнением рассудка, случившимся с нашим бариста. На этот раз Руслан оправдывает мои надежды, его голос звучит умоляюще:

– Ляна, прости дурака! Бес попутал… Прости-прости-прости! Давай останемся друзьями? Я повешусь, если ты совсем вычеркнешь меня из своей жизни!

– Не говори ерунды… Больше такого не повторится? – спрашиваю я голосом самой занудной училки на свете.

– Пока ты сама этого не захочешь…

Он все же пытается оставить лазейку, но я тут же закупориваю ее напрочь:

– Значит, не повторится.

Возразить Руслан не смеет, и я рада этому, ведь мы всегда отлично ладили, и мне стало бы тоскливо на работе, если б наше общение прекратилось. А он уже выкладывает главный козырь, которым и собирался меня умаслить:

– Слушай, вы же разыскиваете человека? Твою свекровь, как я понял? Может быть, я смогу помочь?

– Чем? – Я едва удерживаю смешок.

Но Руслан непривычно серьезен. В отличие от моего мужа он всегда говорит рублеными фразами.

– Я не говорил тебе… Я ведь окончил юрфак.

– Да что ты?! Вместо Гнесинки?

– Да. И работал помощником следователя.

– Ого!

– Нахватался. Потом открыл свое частное сыскное агентство. Выслеживал…

– Неверных жен?

– Ну ладно тебе, я же извинился!

По голосу слышу, что он улыбается, и меня действительно радует, что мы разрулили все наилучшим образом. Не люблю портить отношения с людьми, которые мне симпатичны, а с Русланом мы всегда отлично ладили.

– В общем, пару лет я этим занимался. А потом… Ну, скажем, выследил не того человека. Из тех, к кому даже приближаться не стоит. И он посулил, что сотрет меня с лица земли… И стер бы! Но я успел сообразить и смотался в Сибирь к бабушке, там отсиделся. Потом решился вернуться. Тот мужик свалил за границу с началом СВО.

Он помолчал, потом бодро закончил:

– И вот я здесь и готов помочь тебе.

– Да ты просто герой боевика! – восхищаюсь я, но в его тоне звучит скепсис:

– Да какой там… Герои не сбегают за Урал. Но это все в прошлом. Давай решим, что будем делать сейчас.

Я признаюсь:

– Это все здорово, но ты же сам понимаешь: услуги частного детектива мне не по карману.

– Прими мою помощь как подарок-извинение, – шутит Руслан и затихает, ожидая ответа.

А мне становится так радостно, будто дело уже сделано: Василиса нашлась целой и невредимой и Егор благодарен мне до слез. Этого можно ожидать: я видела мужа плачущим куда чаще, чем он меня… И дело не в том, что я обижала его или заставляла страдать, просто он болезненно реагирует на самые обыденные вещи, которых бывшие детдомовцы даже не замечают.

Например, однажды мы с Мишкой вернулись домой и застали отца нашего семейства в слезах, он растирал их кулаками, как маленький, и горько всхлипывал. Стоит ли говорить, что сын тут же разревелся за компанию? А я перепугалась до заикания, решив, будто дело в каком-то жутком диагнозе – все остальное в тот миг показалось мне сущей ерундой!

Когда же Егор, судорожно всхлипывая, признался, что ему было невероятно одиноко в пустой квартире и показалось, будто мы забыли о нем и он остался один во Вселенной, я почему-то не убила мужа скалкой, а села рядом с ним на пол и прижала к груди его голову. Мишка прильнул к папе с обратной стороны, а Мышкин забрался хозяину на колени. Так мы и баюкали нашего странного, трогательного, любимого человека… Понимает ли его та неизвестная девушка так же, как понимала я?

Это воспоминание мелькнуло в памяти мгновенно, и пауза, которую я выдержала, прежде чем ответить Руслану, оказалась совсем короткой. Но хорошо, что она была, и он наверняка решил, будто меня одолевают сомнения. Ему на пользу…

– Принимаю, – наконец соглашаюсь я.

* * *

Встречаемся в том проулке возле кафе, где мы в последний раз виделись с Василисой. У Руслана тоже сегодня выходной, поэтому внутрь мы даже не заглядываем.

Неловкость первой минуты, когда мы оба отводим взгляды, проходит после того, как я начинаю рассказывать, о чем был наш разговор со свекровью. Он внимательно слушает и вообще выглядит сегодня как-то иначе, хотя светлые перья его волос по-прежнему взъерошены.

– Та-ак, – тянет Руслан, когда я умолкаю.

Взгляд у него слегка растерянный. Похоже, за годы колдовства за стойкой он потерял хватку, и у него никак не получается снова примерить на себя образ детектива… Или профессионалам тоже не с первой секунды дается любая загадка?

– Тайного любовника нет? Она же офигенная…

– Что?!

– Ну, это объективно.

– Ничего себе… Оказывается, ты успел ее разглядеть?

Он подмигивает:

– Ревнуешь?

– И не надейся!

– Ну ладно… Американский муж ее бросил. Так? Значит, она могла замутить с кем-то уже здесь.

Я не понимаю его логики:

– Но зачем при этом прятаться ото всех?

– Не знаю. Может, парню лет семнадцать?

– Фу! – вырывается у меня. – Ты о чем? Она же старая!

Руслан невозмутимо пожимает плечами:

– Сколько ей? Пятьдесят? В наше время это еще молодость.

– Ты меня с ума сведешь… Вот ты сам представляешь себя в постели с пожилой женщиной?

Мне чудится, или взгляд у него помутился? Не может быть! Да что с мужчинами не так?!

– Она обалденная, – повторяет Руслан.

И неожиданно бросается к мусорным бакам, заглядывает внутрь. Неужели, как и Егор, он все же допускает мысль, что я сунула туда труп свекрови? Хотя мусор уже наверняка вывозили за это время… Тогда что этот доморощенный сыщик надеется там обнаружить? Темный призрак, взывающий к справедливости? Вряд ли он поселился бы в столь зловонной келье…

Видимо, подумав о том же, Руслан не ворошит отбросы, а наклоняется и заглядывает под бак. Щель там достаточно узкая, он пятится, согнувшись, и продолжает шарить взглядом в темноте, а я терпеливо наблюдаю за ним. И вдруг Руслан падает на колени, всматривается во что-то, выхватывает из кармана аккуратно сложенный пакетик, расправляет его и надевает на руку. Потом извлекает из-под бака… нож!

Узнаю его мгновенно. Я не могла понять, куда он делся, искала, ведь пользуюсь им на кухне чаще, чем другими. Руслан поднимается, держа его в вытянутой руке за рукоятку, и мне хорошо видно лезвие, усеянное темными пятнами. Мгновенно понимаю, что это кровь. Неужели свекровь воспылала ко мне такой ненавистью, что полоснула себя?

– Клянусь тебе, я ее не трогала…

– А я тебе верю, – отвечает он после секундного сомнения. – Ты не бросишь орудие преступления на месте. Это уж полный идиотизм! Ты точно придумала бы, где его спрятать. В жизни никто не нашел бы!

Звучит комплиментом, но меня такое признание не особо радует. Или криминальный талант ничем не хуже других? Больше-то мне нечем похвастаться! Имеет ли право на существование такое призвание, как читатель? Тогда я нашла себя…

А Руслан молчит, размышляя, и мне мерещится, будто по его лицу пробегают тени сомнений. Боюсь сбить его с мысли, мне остается ждать, что он скажет. Наконец он довольно уверенно произносит:

– Это подстава. И, скорее всего… Хотя я могу ошибаться! Но думаю, твоя свекровь сама все это затеяла.

Пару минут сживаюсь с этой дикой мыслью, от которой у меня немеет мозг, потом произношу шепотом, как будто Василиса может подслушать:

– Сама подбросила нож?

– Она же хочет избавиться от тебя?

Молча киваю: с этим не поспоришь. Но инсценировать убийство?! Это какая-то адская хитрость!

Правда, Руслану так не кажется:

– Обвинение в убийстве – отличный способ.

– Но я же не убивала ее!

Это звучит так по-детски, что мне становится неловко за себя. Видно, Руслану тоже, поэтому он молчит. Я сама отвечаю за него: «Голословное утверждение. Она исчезла. На ноже наверняка найдутся твои отпечатки. Мотив прокурор сформулирует в два счета!»

– Хорош оправдываться, – неожиданно грубовато заявляет он и прячет упакованный нож в сумку. – Я и не сомневаюсь, что ты тут ни при чем. Как бы кто другой не усомнился…

Он говорит о моем муже, для которого «бывшей» стала только я, но не мать. Нет смысла сомневаться, чью сторону он выберет!

– Стоп, – бормочу я. – Но как она собирается воскреснуть после того, как меня посадят?

– Тебя не посадят!

– Хочется верить… Я не могу понять, каким образом…

Руслан перебивает меня:

– Она же из Флориды прилетела? Может, рассчитывает туда же и смыться? По-быстрому, пока никто не просек. Может, следователь и проверять не станет. Халатность еще никто не отменял…

Я так и ахаю:

– Думаешь, она уже улетела?!

– А вы с ножом остались. – Он смотрит на меня пристально. – Хорошо, что я его нашел, а не опера́… Или твой муж.

Эти слова действуют на меня, как противный скрип железа по стеклу.

– Собираешься шантажировать меня этим ножом? Или я в твою койку, или ты в полицию?

Его лицо вспыхивает, а глаза начинают слезиться – впервые вижу такое зримое проявление стыда. С усилием моргнув, Руслан бормочет:

– Да как ты могла… Да я никогда бы!

– Хорошо. – Я заставляю себя улыбнуться, чтобы в проулке не появился настоящий труп.

Ему хочется поверить моей улыбке. Часто мигая, он пытливо всматривается в мое лицо, силясь понять: не затаила ли я зло? Ему невдомек, что я мгновенно решила: сейчас не время обижаться, мне нужны союзники. На Егора в этой ситуации мало надежды, Мишка всегда за меня, но он еще слишком мал, чем он поможет, если его милая бабушка захочет меня закопать?

– Она не улетит, пока не убедится, что победила меня…

Руслан охотно хватается за шанс, который я даю ему, горячечный румянец постепенно сходит с его лица. И он с энтузиазмом подхватывает:

– Если она еще в России, надо найти ее! Где она может скрываться?

– У нее теперь есть квартира в Москве, – вспоминаю я. – Где-то в центре… Но адреса я не знаю!

– Надо выяснить. – Лицо его становится озабоченным. – Твой… Егор знает?

– Наверняка.

Пытаюсь сообразить, как выудить из Егора адрес, и понимаю, что если он и впрямь считает меня способной на убийство, то даже под пытками не скажет, где может прятаться его мать. Кажется, Руслан понимает все по моей кислой физиономии и бодро заявляет:

– Не страшно. Любовник переписал квартиру на твою свекровь? Ты ведь так сказала? Значит, у нас есть имя владелицы… А у меня остались кое-какие подвязки. Диктуй.

Я не спрашиваю, кому он звонит, но этот таинственный друг явно имеет доступ к какой-то секретной базе, в которой все мы как на ладони. Пока тот ищет, мы почти бежим к станции «Воронок», чтобы добраться до Ярославского вокзала. Мишка в надежных руках, о нем я не беспокоюсь, уж о сыне Егор сможет позаботиться. Думаю об этом и снова испытываю укол ревности: наш мальчик может встретиться с той девушкой, о которой мне не известно ничего. И если они поладят, я окажусь в геенне огненной… Может, прямо сейчас они втроем гуляют по аллеям парка и держат моего малыша за руки с двух сторон, совсем как мы когда-то. Картинка жуткая…

В электричке днем людей совсем мало, мы садимся на свободное сиденье, и Роман замечает, что стоило все же заглянуть в наше кафе и «потрясти официантов» – кто-то же из них продал Василисе Михайловне нож с моими отпечатками пальцев! Как, интересно, она объяснила, зачем он ей необходим?

– Или твоих поварят… Ты ссорилась с кем-то из них? – выпытывает Руслан. – Были стычки?

Припомнить не удается. Кроме свекрови, я, пожалуй, со всеми в отличных отношениях. Но Руслана это не убеждает, он уверен: один из официантов мог затаить на меня обиду. Уже неважно за что, но не может человек только за деньги мгновенно решиться принять участие в преступлении. Каждый ведь понимает, чем это грозит в случае провала… Я старательно пытаюсь вспомнить эпизод, который мог прорасти сорным цветком в душе другого человека, но мне так хотелось после детдома жить со всеми в мире и согласии, что любую стычку удавалось гасить в зародыше. Только с Егором этот номер не прошел…

А если б я тогда попросила: «Не уходи!», вдруг он остался бы? Может, лишь того и ждал?

Голова невольно дергается: «Нет. Это не имело смысла. В моем мозгу все равно постоянно звучала бы та фраза: „Я ухожу от тебя“. Забыть не удалось бы…»

Мое движение Руслан воспринимает как отрицательный ответ, что, в общем-то, соответствует истине, ведь мне так и не удалось припомнить ничего подходящего. По логике вещей он должен быть разочарован, но в его взгляде такое восхищение, будто меня увенчали титулом «Самый миролюбивый человек в мире».

– Как тебе это удается? Ни с кем не ссориться…

– А ты сам разве не так строишь отношения? Что-то не припомню, чтобы ты с кем-то сцепился хоть раз.

– Я с клиентами работаю, – парирует он. – А с ними ссориться себе дороже! Но тебе-то приходится…

Но в этот момент ему перезванивает, как я понимаю, тот самый тайный агент, способный разведать все на свете. Лицо Руслана сразу становится таким собранным, что мне уже верится: он и впрямь работал в следственном комитете, а потом был частным сыщиком. Даже его встрепанные светлые волосы не портят впечатление, хотя именно его прическа всегда заставляла меня воспринимать Руслана легкомысленным мальчишкой. Сколько ему лет на самом деле? Уже много чего пережил…

– Понял, – кратко отвечает он в трубку. – Спасибо!

То, что он не рассыпается в благодарностях, мне даже нравится – все по-деловому, как и должны общаться люди в погонах. Ну, по крайней мере, я так себе это представляю.

– Адрес у нас есть, – говорит Руслан, опустив телефон. – Остается надеяться, что она там.

– А если нет?

– Тогда и будем решать.

Согласившись, я думаю о муже: он сообщил бы мне, если бы узнал что-то о матери? Или не счел нужным? Вдруг Егор уже знает, что с ней все в порядке, потому так спокойно разгуливает с Мишкой в парке, где они наверняка кормят уток и медитируют, наблюдая за медленным течением Клязьмы? Или держится из последних сил, чтобы не портить ребенку прогулку? И то и другое возможно, я точно не знаю, чего ждать от моего мужа, и это лишний раз доказывает, насколько Егор глубже меня: дна его души не разглядишь. Это ему без малейшего напряжения удается читать мои мысли…

Пытаясь отвлечься, задаю самый идиотский вопрос:

– Слушай, Руслан, ты же русский, откуда такое имя?

Но он не выглядит ни удивленным, ни задетым и отвечает спокойно:

– Имя тюркского происхождения, ты права. Знаешь, что оно значит?

И, не дожидаясь, пока я сознаюсь в своей необразованности, сообщает:

– Лев.

– Ух ты! – вырывается у меня, и я показываю на его волосы. – У тебя грива…

– Стриженая, – хмыкает он. – Моя мама выбрала имя. Она обожает Пушкина. Всю жизнь преподает литературу в пединституте.

Я киваю:

– Понятно, «Руслан и Людмила».

– Все детство мама читала мне вслух. Я наизусть помнил «Сказку о рыбаке и рыбке» уже года в три. Если не раньше… И прямо гордился тем, что меня зовут как пушкинского героя.

– Спорю, в пять лет ты уже вовсю читал сам!

– Читал. Но не всегда то, что хотелось маме. Она чуть не прокляла меня однажды!

– Из-за книги?!

Он кивает с серьезным видом:

– Когда увидела, что я читаю современную сказку. Как сейчас помню: про котенка, улетевшего в космос. Нечаянно! Библиотекарь подсунула, спасибо ей. Я просто со смеху помирал, она от имени котенка была написана! А мама выхватила… Честно, я думал, она порвет ее! У нее руки так и чесались. Если б книга не была библиотечной…

– Ты так и не дочитал ее?

Руслан так мило улыбнулся, что я увидела сквозь время, каким он был чудесным мальчиком.

– Дочитал. Мама впилась взглядом в страницу и вдруг… расхохоталась! Чувство юмора у нее есть. А книжка была остроумной. Мы вместе ее прочитали в итоге. По очереди – вслух. И начали так читать вечерами, то я, то она.

Невольно отмечаю, что отца Руслан даже не упоминает, видимо, его или не было совсем, или он занимал ничтожное место в жизни сына. Но не спрашиваю об этом, не хочется портить ему настроение, ведь Руслану явно в удовольствие вспоминать те дни.

И тут ему опять удается смутить меня:

– Я потому и влюбился в тебя, ведь ты читаешь каждую свободную минуту, совсем как моя мама.

Кажется, это самая длинная фраза, которую он произнес связно. Как будто проговаривал ее про себя уже не раз…

Заметив, как дрогнуло мое лицо, Руслан тут же спохватывается:

– Прости-прости. Я обещал больше не заговаривать. Все. Это в последний раз.

– Это ты прости, – говорю я тихо, но знаю, что он ловит каждое слово. – Знаешь, ты – чудесный! Но я ничего не могу с собой поделать…

– Он же ушел от тебя, – безжалостно напоминает Руслан, глядя под ноги. Хорошо, что не мне в глаза, так было бы еще больнее.

– Ушел. Но это ничего не изменило. Во мне.

– Без вариантов?

Он бросает на меня боязливый взгляд. В эту минуту Руслан ничем не напоминает льва, скорее бездомного пса, которому до жути хочется, чтобы человек просто протянул руку и погладил его, но надежды на это почти нет. Мне всегда стыдно смотреть дворнягам в глаза…

– Прости, – повторяю я.

И убеждаю себя, что это необходимо, лучше каждому из нас отчетливо представлять ситуацию, и если идти дальше вместе, то с открытыми глазами. Он вправе встать сейчас, выйти из электрички и вернуться в Щелково, отправив меня самостоятельно разгребать свои проблемы. Я даже не обижусь за это… А давать хорошему человеку ложную надежду только ради использования его сыскных навыков кажется мне подлым.

Убеждаю себя: мое положение еще не настолько безнадежно, чтобы опускаться на дно… Даже из жалости.

Но Руслан и не ждет жалости. В нем опять просыпается лев, готовый с достоинством принять поражение. Он медленно склоняет голову, и в этом жесте мне чудится нечто величественное. Мне даже жаль, что я не могу его полюбить…

– Все. Понял. Друзья, да?

– Если ты не против…

Может, льву и хочется откусить мне голову, но его лицо расплывается в улыбке:

– Когда я был частным детективом, мне не хватало напарника. Ты согласна быть им?

И неожиданно протягивает мне руку. Мы сидим рядом, и пожатие выглядит слегка комично, но я не смеюсь, потому что растрогана его благородством до слез. И впервые жалею, что у меня нет сестры-близнеца, которая могла бы утешить этого доброго парня, уже натерпевшегося в жизни. Я бы с радостью предложила ему роль брата, но уверена, Руслан не обрадуется такому повороту.

Как я никогда не соглашусь играть роль подружки на свадьбе Егора… Никогда.

* * *

Я люблю Москву всем сердцем. Дух захватывает каждый раз, когда я окунаюсь в ее головокружительный простор, ощущаю монументальное величие, легко уживающееся со стремительной легкостью жизни. Нет, здесь не возникает ощущения, будто я дома, и мне даже в голову не приходит попытаться представить себя москвичкой… Нет во мне той врожденной интеллигентности, какая отличает коренных жителей, иначе не наехала бы на мальчишек, обидевших сына, а молча страдала бы вместе с ним… Но меня охватила черная ярость, знакомая любой дворовой пацанке, а никак не книжной девочке, которой мне всегда хотелось стать.

Имейте в виду, если кто-то в столице в ответ на вопрос, как пройти, презрительно бросает сквозь зубы: «Смотрите карту!», то это наверняка такой же вчерашний провинциал. Москвичи не в первом поколении – люди по большей части добрые и отзывчивые, которые готовы отвести вас чуть ли не за руку, нарушив собственные планы, лишь бы вы не заплутали в их любимом, чудесном, но таком огромном городе.

Когда мы выходим из метро на «Краснопресненской», я делюсь этими мыслями с Русланом, а он вспоминает, как в детстве ездил с мамой в Таллин к ее подруге детства. Уже в те времена русских там недолюбливали…

– Мы никак не могли найти остановку автобуса. Номер не помню, конечно… Спросили у какой-то милой старушки. Явно местной! Говорила с акцентом. Но подсказала нам, и мы с мамой потопали. Так что ты думаешь? Старушка догнала нас минут через пять! Бежала, похоже… Задыхалась. Оказывается, она ошиблась. Не в ту сторону нас отправила. Другая плюнула бы. А эта бросилась следом… До сих пор ее помню. И в Москве полно похожих старушек! Поколение такое?

– А мы другие?

Он только грустно усмехается, но, кажется, соглашается со мной. Нам вслед из Московского зоопарка несутся звериные вопли, и я думаю, что с прошлого лета не водила туда Мишку. Я не внушаю сыну мысль, что животные тоскуют за решеткой, поэтому он радуется, видя медведей, волков и тигров в их «домиках». А я не позволяю себе усомниться в общепринятой версии, что в зоопарки попадают больные или раненые звери, которые погибли бы в дикой природе. Снится ли им воля? Слышатся ли журчание реки или шум водопада?

Сбив меня с мысли, Руслан указывает на грандиозную сталинскую высотку:

– Пришли.

Я так и столбенею:

– Здесь?!

Он хохочет, откинув голову:

– Видела бы ты себя! Я пошутил. Поглазеть на Москву с двадцать пятого этажа нам не светит…

– Ну и славно. – Я перевожу дух. – Это было бы чересчур… Я пала бы ниц перед Василисой, если б оказалась в этом дворце.

– Может, внутри это не такой уж дворец!

– Но мы этого не увидим… Кстати, ты знаешь, какая из сталинских высоток самая высокая?

– Корпус МГУ?

То, что Руслан сразу попадает в точку, слегка разочаровывает меня, поразить его, как Мишку, не удается. Недавно мы с сыном как раз изучали московские высотки по новой книжке, и я запомнила, что высота Главного здания Московского университета вместе со шпилем составляет двести тридцать шесть метров. А эта, на Кудринской площади, «всего» сто шестьдесят…

За Садовым кольцом мы углубляемся во дворы и находим дом, где может скрываться моя свекровь. Это здание тоже, разумеется, старой монументальной постройки, и мне не терпится проникнуть внутрь, чтобы насладиться атмосферой настоящей московской квартиры. Кода от подъезда мы не знаем, поэтому топчемся рядом, дожидаясь, пока выйдет кто-нибудь из жильцов. Меня потрясывает от нетерпения, так хочется вывести интриганку, задумавшую погубить меня, на чистую воду. Ей действительно удалось бы невозмутимо наблюдать, как меня арестовывают и бросают в камеру? Чудовище…

В какой-то момент мне кажется, будто я разгадала ее замысел: даже если позднее вскроется, что Василиса жива, и меня освободят, пережитый ужас поселится во мне навсегда. Это гарантирует – отныне я даже не попытаюсь встать у нее на пути. И точно буду держаться подальше от ее сына и всей их недвижимости… Большего ей и не нужно.

– Так, мне надоело, – неожиданно заявляет Руслан и набирает на домофоне номер квартиры.

– Что ты ей скажешь? – пугаюсь я.

Он прижимает к губам указательный палец, и мне приходится умолкнуть. Проходит томительная минута, прежде чем из чрева дома доносится голос свекрови:

– Вам кого?

Даже не зная, кто пришел, она уже настроена враждебно…

И тут Руслану опять удается меня поразить. Глядя на меня смеющимися глазами, он произносит голосом моего мужа:

– Мам, это я. Открой, пожалуйста, надо поговорить.

– Егор? – недоумевает она. – Как ты меня нашел?

– Сейчас все объясню.

– Ты… один?

– Да-да, мам. Скорее, мне в туалет нужно!

Еще несколько секунд мое сердце заполошно колотится: «Откроет? Не откроет?» Потом раздается сигнал, и Руслан тянет тяжелую дверь, пропуская меня вперед.

– Как ты это сделал?!

Он ухмыляется:

– Частному детективу приходится быть актером…

– С ума сойти! Один в один. Да ты прирожденный пародист! Не хочешь поучаствовать в телевизионном шоу?

– Нет уж. Чем меньше людей знает обо мне, тем лучше.

Покопавшись в сумке, он достает бутылочку, наливает немного воды в ладонь и приглаживает волосы. И это действительно неуловимо меняет его, он кажется другим человеком, становится взрослее и серьезнее. Догадываюсь: ему не хочется, чтобы Василиса Михайловна узнала его с порога…

– Хитро! – хвалю я.

Улыбнувшись, Руслан уже хочет нажать кнопку лифта, но я хватаю его за рукав:

– Погоди. Я должна позвонить Егору. Успокоить. Ты же не против, если он приедет сюда и увидит все своими глазами?

Конечно, он против, можно было и не спрашивать. Только признаться в этом – значит нарушить данное мне слово… И он сдержанно кивает:

– Ну конечно. Пусть поспешит.

– Она жива! – выпаливаю я в трубку, едва заслышав голос Егора.

– Мама?! – вскрикивает он, и меня пронзает этим воплем, как раскаленной шпагой.

Я хватаю воздух, прежде чем заверить:

– С ней все в полном порядке. Твоя мать скрывается в квартире, которую ей подарил Аркадий.

Называю адрес и слышу удивленный возглас, слов разобрать не могу. Руслан наблюдает за мной с тревогой, но не произносит ни слова, чтобы Егор не услышал его голос. Пока рано, на месте разберемся, понимаю я…

– Ты не поверишь, Лянка, но мы с Мишкой в двух шагах! Сейчас будем.

Я так и цепенею:

– В смысле: в двух шагах?! Вы же отправились гулять в парк.

– Ну да, да… А потом Мишка увидел парня с обезьянкой и вспомнил, как давно не бывал в зоопарке. Вот мы и поехали.

– Так вы в зоопарке? В Московском? – произношу это вслух больше для Руслана, чтобы он понимал суть разговора.

– Уже бежим! – бросает Егор, и разговор обрывается.

В голубых глазах Руслана удивление и растерянность, он неразборчиво произносит:

– Твой муж сейчас придет?

Я решительно нажимаю кнопку лифта:

– Мы должны переговорить с ней, пока Егор не пришел. И еще… С ним Мишка.

– Понял. Никаких лишних разговоров при ребенке.

Когда дверцы открываются, Руслан шагает в лифт первым, и это заставляет меня вспомнить, что именно так должен поступать мужчина, ведь кабина может сорваться… Сколько уже было жутких случаев! Хоть убей не могу вспомнить, как в таких случаях действовал Егор, но мне кажется, он всегда вел себя по-рыцарски. Или мне хочется так думать?

Дверь нужной нам квартиры приоткрыта, Василиса рассчитывает увидеть сына, но на пороге появляемся мы, и ее улыбка меркнет. Лицо в первый момент оползает от разочарования и становится почти старым… Потом точно собирается в кулак, и я понимаю, что мне сейчас достанется.

– Что тебе нужно? – бросает она. – Кто это такой?

– Частный детектив, – вру я уверенно. – Он помог найти вас.

Картинка в ее голове все еще не складывается, она же слышала голос сына:

– А где…

– Егор сейчас придет. Буквально через десять минут. А пока мы с вами побеседуем… И лучше вашему сыну не слышать, как его мать пыталась меня подставить и обвинить в убийстве, которого не было.

До нее быстро доходит, что я проявляю благородство, соображала она всегда хорошо. Василиса коротко взмахивает рукой, приглашая нас пройти. Сейчас на ней светлый и мягкий на вид брючный костюм, который идет ей ничуть не меньше, чем остальные наряды. Почему я шастаю по дому в старых шортах и обвислой майке?

Квартира, в которой Василиса скрывается, откровенно мужская: просторный коридор пугающе украшен головами несчастных животных, видимо, убитых Аркадием собственноручно; на стене в кабинете, дверь в который открыта, я замечаю, проходя мимо, охотничье ружье. Странно, что они с Василисой не сошлись характерами, судя по всему, одного поля ягоды…

Запустения здесь не чувствуется, ни затхлого запаха, ни пыли, похоже, свекровь направила свою неуемную энергию в нужное русло и сделала уборку. В гостиной, где установлен большой, сейчас безжизненный, электрокамин, Василиса по-хозяйски усаживается на диван темной расцветки, как и все вокруг, закидывает ногу на ногу, а нам указывает на кресла, стоящие напротив. Но Руслан не садится, а занимает место позади моего кресла, как верный стражник. Свекровь щурится на него, видимо, силясь вспомнить, где видела эту симпатичную мордашку, но память у нее уже не та… Хотя выглядит она лет на десять моложе своего возраста, с этим не поспоришь.

Я сразу перехожу к делу, не позволяя ей сосредоточиться на Руслане.

– Василиса Михайловна, еще раз официально заявляю, что не охочусь за вашими квартирами и вашим сыном.

Похоже, что «охота» возникает в моей речи благодаря атмосфере этой мрачноватой квартиры, но я не позволяю себе задуматься об этом и продолжаю с тем же напором:

– Я уже говорила это, но вы убедили себя, что имеете дело с мерзкой лгуньей, которая обвела вашего доверчивого мальчика вокруг пальца. Я не хочу, чтобы в будущем вы предприняли еще одну… Или даже не одну попытку инсценировать собственное убийство и обвинить в этом меня.

Киваю на Руслана:

– Мой детектив разгадал ваш замысел. Как такое вообще пришло вам в голову?! Это же сущий бред!

И я выкладываю то, что пришло мне на ум насчет ее иезуитской интриги. Так и кажется, будто ее мягкие и приятные черты заостряются с каждым словом, и лицо уже выглядит высеченным из камня, все мои обвинения просто разбиваются о него. И я начинаю соображать: никаких улик у меня, в общем-то, нет. Если Василиса сейчас заявит, что понятия не имеет, откуда под мусорным баком взялся окровавленный нож, я не сумею доказать обратное. Да и порезов не видно, разве что под одеждой…

«Она умнее меня!» – думаю с отчаянием, когда именно это она и произносит:

– О чем ты говоришь? Я не понимаю…

И добавляет с деланым страданием в голосе, явно в расчете на зрителя – Руслана:

– Ты ведь знаешь, Ляна, о переменах в моей личной жизни. Я рассталась с человеком, которого любила много лет. Это нелегко пережить.

Мне ли не знать!

– Поэтому я и уединилась в этой квартире, где все пропитано им… Мне есть о чем подумать в одиночестве.

Подумать? Вот уж мыслителем она мне никогда не казалась… Человек действия и порыва – вот какая она, моя свекровь. Мне трудно представить ее в состоянии одиночества, которое так люблю сама.

А Василиса продолжает наступать:

– А ты как себя чувствуешь? Не заболела, случаем? Может, у тебя мания преследования развивается? С чего мне, самодостаточной женщине, заниматься подобной ерундой?

– А нож? – напоминает Руслан.

В ее синем взоре сплошная безмятежность:

– Какой нож?

Можно даже не сомневаться: отпечатков Василисы на этом ноже не найдут, только мои. Но кровь-то по замыслу должна быть ее! И я продолжаю настаивать:

– Вы задумали упрятать меня в тюрьму? Хотите избавиться от меня?

– Егор уже избавился от тебя! – ловко парирует свекровь. – Ты же сама ему помогла, на кого теперь обижаться?

В эту минуту мне как никогда хочется, чтобы мой муж возник сейчас в дверях и признался, что я нужна ему. Я даже поворачиваюсь к арке, за которой начинается коридор, но там никого нет.

* * *

Звонок домофона раздается в следующий миг, и свекровь легко срывается с места, бежит навстречу сыну, которого позволила себе измучить неизвестностью. Руслан оборачивается ей вслед, кажется, он ошарашен юркостью этой женщины. Я не трогаюсь с места, а он отходит от меня и садится в пустующее кресло. Мой напарник выглядит подавленным, и это говорит само за себя: у нас нет шансов доказать, что Василиса роет мне яму.

– Что за бодяга с квартирами? – Он хмурится, ему неприятно сознавать, что я, может, не так уж и чиста, как казалось.

Объясняю скороговоркой, подчеркивая, что не я – автор идеи книжного магазина «Мышкин». Верит ли Руслан? Или я обречена потерять последнего союзника?

– Мамочка! – раздается за спиной Мишкин вопль, и он с разбегу прыгает мне на колени, весело машет Руслану, который заметно расслабляется, увидев моего сына, даже улыбается ему.

Из коридора счастливым щебетом доносится голос свекрови, которой Егор, кажется, что-то отвечает, но я не разбираю слов. Упрекает ли он ее за то, что пропала с радаров, никого не предупредив, заставила его сходить с ума? Или так счастлив, что мгновенно все простил?

Вывернув шею, вижу, как они входят в обнимку, одинаково раскрасневшиеся от радости. Не выпуская из когтей, Василиса тащит сына к дивану и усаживает рядом с собой. А Мишка еще крепче обхватывает мою шею – неужели понимает, каково мне сейчас?

Егор даже не смотрит в мою строну, он пожирает взглядом Руслана и цедит сквозь зубы:

– Неожиданно.

– Твоя жена наняла частного детектива, чтобы найти меня. – Голос свекрови становится певучим. – Такая забота… Просто до слез!

– Кто? Он частный детектив? – Егор презрительно фыркает. – Да это бариста из их кафе! Мама, нельзя быть такой доверчивой…

Ему даже в голову не пришло поддержать мою версию. Друг называется!

– Так вот где я его видела! – восклицает Василиса радостно. – А я-то голову ломала… Наша Ляна просто кладезь сюрпризов!

Руслан держится, как английский аристократ, и бесстрастно возражает:

– Я действительно был частным детективом. А до этого работал в следственном комитете. Иногда практикую.

Это производит впечатление на обоих. Между бровями Егора возникают знакомые морщинки, он явно силится представить, что могло заставить такого человека встать за стойку?

А Василисе опять удается поразить всех:

– Вас, наверное, серьезно ранили?

Не моргнув глазом, Руслан кивает:

– Выжил.

– Бедняга, – тянет она, оглаживая его взглядом.

У меня мелькает мысль, что сегодня мой напарник останется ночевать в этой квартире. Ну что ж, имеет право, большой мальчик… Судя по всему, он старше нас с Егором, правда, не знаю насколько. Может, для него она не так уж стара?

Снизу мне не виден его взгляд, но что-то подсказывает – Руслан смотрит на нее бесстрастно, продолжая держаться выбранной роли. Едва удерживаюсь, чтобы одобрительно не похлопать его по руке.

– Моя клиентка настаивает, что произошло недоразумение, – произносит Руслан незнакомым мне тоном, от которого так и тянет выпрямить спину и замереть. – У нее не было намерения завладеть недвижимостью Василисы Михайловны. И вам, Егор, это известно.

Насколько я помню, до этой минуты они всегда общались на «ты», но сейчас мы все угодили в другую реальность.

– Дабы развеять возникшие подозрения…

«Ого, как заговорил!» – я смотрю на Руслана с изумлением, но тот не замечает меня и не выходит из образа.

– …моя клиентка официально заявляет, что отказывается от идеи создания книжного магазина.

Прощай, Мышкин… Снова прощай!

Отпрянув от меня, Мишка жалобно скулит:

– Ма-ам!

– Так надо, – шепчу я в его теплое ушко. – А то меня сожрут…

Это срабатывает, хотя я, пожалуй, переборщила: в карих глазах сына настоящий ужас. Я незаметно глажу его по спинке, пытаясь внушить, что все хорошо. Но Мишка не успокаивается, он нервно корябает ногтем шов на джинсах. Мне так жалко его, маленького, угодившего между жерновами интересов взрослых людей, даже слезы наворачиваются, и я вжимаюсь лицом в его мягкую футболку, исходящую самым родным запахом. А когда открываю глаза, встречаю взгляд Егора… Это кажется, или ему так же больно, как и мне?

– Никаких опасений у вас быть не может. – Руслан продолжает втолковывать его матери очевидные вещи. – У Ляны есть своя квартира. И никаких претензий на вашу недвижимость.

Когда он умолкает, воцаряется тишина, никто не произносит ни слова, потому что говорить больше не о чем. Нужно уходить, я шепчу об этом Мишке, и мы выбираемся из кресла.

– Надеюсь, теперь вы перестанете чудить и мучить нас всех. И в первую очередь своего сына. Живите спокойно, – произношу я, почему-то не глядя на свекровь. Надеюсь, она понимает, что эти слова адресованы ей?

Руслан должен был выйти с нами вместе, но почему-то он медлит. Потом все же появляется в коридоре.

– Как-то это… – начинает он, но не успевает договорить.

Неожиданно из гостиной выскакивает Егор и довольно грубо отталкивает его. Вот уж от кого не ожидала…

– Можешь оставить нас с женой наедине? – Глаза моего мужа незнакомо полыхают огнем.

Егор так редко на моей памяти выходил из себя, что я и забыла, как он выглядит в такие минуты. Спохватившись, он добавляет:

– С женой и сыном.

– Без проблем, – откликается Руслан уже другим тоном – беспечным. – Ляна, вас подождать?

– Нет, – отвечает Егор за меня.

– Я не тебя спрашивал…

– Спасибо, Руслан, мы доберемся, – заверяю я и повторяю: – Большущее тебе спасибо за все.

– Этот готов услужить всем, – бесстрастно отвечает он известной фразой робота из «Двухсотлетнего человека».

Когда мой напарник выходит, доносится звенящий радостью голос свекрови:

– Сынок, поедем в ресторан! Мы должны отпраздновать избавление от твоей ушлой дворняжки.

Даже в полумраке заметно, как вспыхивают щеки Егора, а Мишка непонимающе заглядывает ему в лицо:

– А где дворняжка?

– Пойдем, – бормочет Егор и практически выталкивает меня на лестничную площадку.

Как ни странно, кабина лифта оказывается на нашем седьмом этаже. Мне отчетливо видится, как Руслан сбегает вниз, прыгая через ступени, чтобы хоть чуть-чуть расплескать ярость, вскипевшую в душе. Я его понимаю… Или он все же воспользовался лифтом, а потом отправил его обратно, подозревая, что я в этих хоромах надолго не задержусь?

– Прости, – роняет Егор, когда двери за нами закрываются.

Мишка энергично жмет кнопку с цифрой один и прислушивается к шуму старого лифта. На губах его застыла блаженная улыбка, точно он угодил в машину времени и сейчас увидит любимых динозавров живьем – пластиковых у нас дома полным-полно!

– Ничего другого я и не ожидала.

– Этот… – Егор делает движение головой, которое, судя по всему, относится к Руслану. – Вы с ним…

– Нет.

– Нет? Точно?

Указываю глазами на сына:

– Давай позже. Но я повторяю: нет.

Его так заметно отпускает, даже плечи расслабляются, будто он и впрямь ревновал все это время. Хотя какое ему дело до моих отношений с кем бы то ни было? Егор ведь сам отверг жизнь со мной… Но напоминать об этом сейчас не имеет смысла, и я молча вывожу сына во двор, где он сразу замечает детскую площадку: не примитивный новодел, а старый деревянный корабль практически в натуральную величину – и бросается к нему со всех ног. Мы с Егором не спеша идем следом, обоим хочется продышаться после пребывания в усыпальнице звериных голов.

– Я чувствую себя неловко, – тихо признается он, глядя под ноги. – Поверь, я никогда не позволял маме говорить о тебе в таком тоне! Это недопустимо.

Не знаю, должна ли я благодарить за то, что кажется вполне естественным? Поэтому только киваю, не спуская глаз с Мишки – он носится по палубе и забирается на мачты в гордом одиночестве, других детей в этом дворе нет. Те, для кого когда-то построили диковинный корабль, давно уже ушли в самостоятельное плаванье. Только одна девочка в розовой шапочке сидит на ступеньках трапа, уткнувшись в телефон. Жаль ее…

Егор умолкает, наверняка опять догадался, о чем я подумала. Наши плечи то и дело соприкасаются, и если б уже наступило лето, то мы чувствовали бы друг друга кожей.

– Лянка, мы что-нибудь придумаем, – неожиданно произносит муж, и я не сразу понимаю, что речь о нашем погибшем магазинчике. – Я выяснил: пиццерия еще не продана, все же наше Щелково не центр мира, желающих купить пока не нашлось, так что не все потеряно.

Должно быть, Егор ждет, что я поддержу его завидный энтузиазм, но мне совсем не хочется сейчас притворяться. Я больше не верю в наш замысел. Оказаться ради него за решеткой – а свекровь дала мне понять, что устроит это, – нет уж, увольте! Сын мне дороже мечты. Не хочу, чтобы он стыдился меня, даже если арест будет подстроен.

– Забудь, – советую я. – Не стоит биться головой о стену. Это было импульсивное решение, мы ничего толком не продумали. А теперь ясно, что нам такой проект не по силам. Это вовсе не капитуляция! Просто разумный подход.

Егор косится на меня с подозрением:

– Разумный подход? Ты ли говоришь об этом?

– А что не так с моим разумом?

Он давится смешком:

– Да все с ним в порядке, только, к сожалению, ты не всегда им пользуешься!

Я с деланым трудом выговариваю, коверкая язык:

– Какие ваши доказательства?

– Ну, стоит припомнить хотя бы то, как ты выставила меня за дверь ни с того ни с сего…

– В тебе погиб великий прокурор! Тебе отлично удается перекладывать вину на другого.

– Но…

* * *

Закончить фразу Егор не успевает, потому что со стороны корабля доносится пронзительный девчачий визг. Стоило мне только отвлечься на мужа, и Мишка уже тащит эту несчастную в розовой шапочке наверх, а она извивается всем телом, пытается вырваться и тянется к упавшему на землю телефону. Зависимость уже достигла такого уровня, что ребенок взорвется, если окажется на расстоянии нескольких метров от объекта вожделения?

Пока мы наперегонки бежим к кораблю, в моем воображении проносятся жуткие картинки, и я невольно трясу головой. Хорошо, что Егор этого не замечает… Подхватив упавший телефон, он взбегает по трапу и ловит нашего сына уже на верхней ступеньке.

– Отпусти, – произносит он твердо, и Мишка мгновенно слушается.

Высвободившись, Розовая Шапочка берет драгоценный гаджет и несется вниз с такой скоростью, что я невольно вытягиваю руки, надеясь поймать ее, если она оступится. Но девочка проскакивает мимо меня, мчится через двор и скрывается в подъезде.

– Смываемся! – кричу я своим мальчишкам. – Сейчас она батю приведет!

От того, что мы все сейчас чувствуем себя сорванцами, нас разбирает смех, и на бегу то один, то другой сгибается пополам, чтобы вволю нахохотаться. Только выскочив из подземного перехода на другой стороне Садового кольца, мы останавливаемся, стараясь отдышаться. Здесь нас уже не достать…

Раскрасневшийся Мишка выглядит абсолютно счастливым, держа за руки нас обоих, и меня охватывают опасения, что в его душе может возродиться надежда.

– Какого черта ты потащил эту девчонку на палубу? – стонет Егор, взявшись за бок, а я вытираю мокрые ресницы.

Сын смотрит на него круглыми честными глазами:

– Но ей же было скучно! Сидит там одна… Я хотел, чтобы она стала моим боцманом.

– А она этого хотела?

Но Мишка не сдается:

– Захотела бы! Она же еще не видела, какое море оттуда видно! Ей бы понравилось.

Теперь слезы наворачиваются уже не от смеха: нашему мальчику удается увидеть море вместо заскорузлой земли, усеянной бычками… Но Егор думает о другом и произносит это вслух:

– Насильно осчастливить невозможно. Если человек не хочет видеть море, то и не увидит его, поверь мне.

Почему мне кажется, будто он говорит обо мне?! Не слишком-то он старался меня осчастливить…

Задумавшись, Мишка опять, как отец, сдвигает брови:

– Но мы же не проверили… А вдруг получилось бы?

– Я тоже думал, что у меня получится, – бормочет Егор, и я неожиданно для себя с силой бью его по руке.

Он отшатывается и удивленно моргает, а Мишка вдруг обхватывает его за пояс:

– Не бей папу!

– Ясно тебе, дикая женщина? Не бей меня!

Егор пытается перевести все в шутку, и Мишка радостно откликается:

– Дикая женщина!

Они так похоже откидывают голову, когда хохочут, что от нежности к обоим у меня замирает сердце. В глазах Егора вспыхивает солнце, он выглядит таким счастливым, что я уже готова сдаться. Да бог с ним, пусть валит все на меня, какая, в сущности, разница, кто виноват? Лишь бы вернулся… Ведь он хочет этого? По глазам вижу, что хочет…

И в это мгновение сын весело произносит:

– Ты Алису тоже так называешь: дикая женщина!

Оказывается, мир состоит из пазлов. Я только-только поверила, что картинка, которую нам кое-как удалось сложить, будет держаться и, может быть, со временем частички срастутся, как все разом рассыпалось, придавив меня Вселенской тяжестью. Даже в глазах потемнело…

Хватаюсь за руку сына, как за спасательный круг, тяну к себе:

– Мишка, мы же опаздываем! Бежим!

Он оглядывается на ходу:

– Пока, пап!

И недовольно ворчит:

– Куда ты меня тащишь? Мы же с папой гуляли!

Из горла рвется рык: «Хочешь жить с папой? Ну и катись к нему!» Но крошечной незамутненной частью мозга я понимаю, что, очнувшись, буду рвать на себе волосы и с воем кататься по земле. Я готова отказаться от всего, только не от сына. Тогда мне просто незачем будет жить…

Неимоверным усилием воли заставляю себя протрезветь от гнева:

– Извини, сыночек, я забыла тебе сказать, что заказала обед в японском ресторане. Если опоздаем, его отдадут другим!

На какие траты не пойдешь, лишь бы искупить свою вину перед ребенком… Он ведь обожает все эти выкрутасы из риса, к которым я равнодушна.

Все Мишкино недовольство сдувает как ветром. Подпрыгнув от радости, он делает рывок вперед и уже сам тянет меня за руку:

– Ну, мама, давай же!

И только вырвавшись за пределы Садового кольца, ставшего моей очередной могилой, он соображает:

– Папа тоже любит роллы! Почему мы его не позвали?

– Потому что его ждет Алиса, – отвечаю я твердо, хотя мне еще долго придется учиться произносить это имя без того, чтобы губы сводило судорогой.

«Ты нашел свою невероятную девочку из Страны Чудес, – мысленно говорю я мужу, который наверняка до сих пор изумленно хлопает ресницами, пытаясь понять, что опять сделал не так. – Ну что ж… Я всегда была слишком земной. Безумные чаепития – не мой конек. Наверное, тебе не хватало со мной этого сумасшествия…»

Можно выяснить у Мишки – какая она, та девушка, но я не собираюсь пачкать ребенка… В голове стучит: «Как я могла снова поверить ему?!» – это, конечно, уже о Егоре, который все же должен догадаться, что именно меня оглушило. Нет, он не будет радоваться этому, не подонок же… Скорее всего, даже посочувствует мне, пожалеет. Как Стива Облонский всей душой сострадал Долли, обнаружившей уличавшую его записку. Но как же устоять, если так хороша гувернантка?! Алиса…

На мое счастье, ресторан обнаруживается в двух шагах, и Мишке даже не приходит в голову, что я его обманула. Он счастлив, поедая маленькие рулетики, пахнущие рыбой, а я еле ковыряю палочками, хотя давно научилась ими пользоваться.

Внезапно прямо передо мной на столе возникает тарелка исходящих паром пельменей. Пахнет от них головокружительно.

– Я не заказывала…

Вскидываю голову и вижу… Егора, который держит в руке еще одну порцию.

– Не давись ты этим рисом, – советует он. – Поешь нормально.

– Папа! – восторженно вопит Мишка. – Ты нас нашел? Вот классно! А маме не нравятся роллы, ты знал, да?

– Еще бы мне не знать, – улыбается он и, не спрашивая разрешения, усаживается напротив.

Достает телефон, находит что-то, судя по всему, фотографию, и протягивает мне:

– Алиса.

Мне хочется выбить эту чертову трубку, но я успеваю заметить на экране… кошку! Черную вислоухую кошку. Доверчиво вытянувшись на спине, она сложила на груди лапки, мягкие даже на вид, и приветливо смотрит в камеру огромными янтарными глазами.

На миг прижавшись ко мне, Мишка заглядывает на экран телефона и с умилением гудит:

– Алиска… Красавица!

Мне становится смешно, но я не позволяю себе размякнуть: да, Егор завел питомца, но это еще не значит, что у него нет девушки. Вполне возможно, это ее кошка.

– Откуда она взялась?

Отказаться от пельменей выше моих сил, и я уминаю их, пока Егор весело рассказывает жуткую историю, как однажды темным-темным вечером чуть не наступил возле подъезда на крошечного черного котенка.

– Я обошел с ней все квартиры, но никто не сознался, что эта зверюга сбежала от них! А ведь ветеринар назвал Алису «глубоко породистой». Как такая девочка могла оказаться на улице?

– Почему ты не рассказывал мне?

Он скребет зубами верхнюю губу, сомневаясь – сказать ли? Потом признается:

– Я встретил Алису как раз в тот вечер, когда ты меня выгнала.

– А? – вскидывается Мишка.

Егор тут же меняет показания:

– Когда я переехал.

– Ой, а там аквариум! – вдруг замечает Мишка. – Мам, я посмотрю?

И срывается с места, не дождавшись разрешения. Проводив его взглядом, Егор грустно замечает:

– Моего разрешения он даже не спросил…

– Боюсь, скоро он и моим мнением перестанет интересоваться.

Пока трудно представить, что мальчишка, азартно скачущий вдоль стеклянных кубов с зеленоватой водой и корчащий рожи рыбкам, лет через пять станет угрюмым подростком в прыщах и черной футболке. Да минует нас чаша сия! Но это вряд ли…

– Он хороший пацан. – В голосе мужа мне слышится тоска.

– Самый лучший. – Я неловко пытаюсь сменить тему, пока он совсем не раскис: – Пельмени просто божественные! Где ты их взял? Здесь же не готовят!

Егор подмигивает:

– У каждого фокусника есть свой маленький секрет…

Сунув в рот последний пельмень, он довольно мычит:

– Вот теперь хорошо!

– Тебе, наверное, пора? – Я проверяю время на телефоне, теперь никто не носит часы. – Или Алису накормят?

– Я оставляю ей еду и водичку, – уверяет муж, не попавшись на мою удочку. – Но мне действительно пора. Надо кое-что закончить до утра.

– Ночь надо проводить в постели.

У меня самой скулы сводит от этой убогой фразы, но Егор будто ничего не замечает и улыбается:

– Это в идеале! Но сегодня был слишком бурный день, работа в него как-то не вписалась, так что придется поднапрячься. Ничего, не впервой!

Мазохистка во мне уже вопит: «Спроси! Ну спроси же наконец, как его девушка относится к тому, что он разрабатывает ночами программы вместо того, чтобы наслаждаться ее прекрасным юным телом!» Чтобы заткнуть эту ревнивую дуру, приходится запихать в рот сразу два пельменя…

Конечно же, мой муж замечает это, но у него хватает ума не комментировать. Если разобраться, Егор идеальный мужчина! За таких принято держаться зубами: обаятельный, неглупый, заботливый, остроумный. Вот только больше не мой… От этого он не стал хуже, но это перевешивает все остальное, раз за разом стягивая меня в заросли крапивы, обжигающей и тело, и душу. Как долго я протяну, извиваясь среди жгучих стеблей?

Он заглядывает мне в глаза:

– А вы не хотите составить мне компанию и прокатиться с ветерком?

– На чем?

– Мадам, к вашим услугам электричка «Москва-Щелково»!

Хотя это не так уж смешно, Егор до того заразительно хохочет, что Мишка забывает о своих рыбах и прибегает к нам. С жадным любопытством смотрит то на меня, то на отца: «Над чем вы тут смеетесь без меня?»

– Папа, что?

Не ответив, Егор притягивает сына и утыкается лицом ему в живот. Надеюсь, он не плачет… Потому что я еле удерживаюсь от слез.

* * *

Электричка разлучает нас, свободные места оказываются порознь. Мишка пробирается к окну, и я сажусь между ним и нервной бабушкой с газетой в руке, но Егор не уходит от нас, остается стоять рядом. Старушка поглядывает на него неодобрительно, может, разглядела в моем муже карманника, который только и ждет возможности запустить руку в ее сумочку.

«Зачем он ведет себя так, будто мы все еще семья? – пытаюсь понять я. – Или, по крайней мере, словно ему хочется, чтобы так было… Он же сам сделал выбор! И должен быть доволен…»

Достаю книгу, Мишка все равно не отлипает от окна, а разговаривать с Егором неудобно. Недавно мне в книжном попалось на глаза новое издание «Мартина Идена» и захотелось перечитать – лет в шестнадцать я была потрясена этой историей. Сейчас роман не производит того же впечатления, утомляет, что одни и те же мысли повторяются и повторяются в похожих вариациях, хотя читатель давно уже все понял. По крайней мере, я… Ужать бы эту историю! С усмешкой думаю, что из меня вышел бы неплохой редактор, если б я получила образование. Но приносила бы тогда работа мне больше радости? Вряд ли, ведь редакторам приходится читать не только хорошие рукописи, а это уже мука мученическая… Готовить же я люблю!

В Мытищах старушка-соседка выходит, и Егор садится рядом. Из вежливости я отрываюсь от злоключений начинающего писателя и улыбаюсь мужу. Сдержанно, чтобы он не вообразил чего-то лишнего…

– Когда мы вот так ездили куда-то все вместе? – Он смотрит на меня грустно, но я не позволяю себе поверить в его искренность.

Поэтому отвечаю коротко:

– Неважно.

– Неважно?!

Я пытаюсь читать, но не могу не слышать, как он вздыхает рядом. В Подлипках в вагон заходит беременная, и Егор встает первым, предлагая ей сесть. От нее пахнет потом и усталостью, она выглядит изможденной, хотя на вид ей нет и тридцати. Вспоминаю, как летала от радости, чувствуя Мишку в животе. Тогда мне казалось, что мы так и будем мчаться по жизни в поезде счастья, но в наш вагон вошла другая девушка…

Меня обдает ознобом: а вдруг она тоже беременна?! Поэтому Егор так и вскочил… Скоро он забудет о Мишкином существовании так же, как забыл о моем? Не знаю, как удерживаюсь от того, чтобы не столкнуть соседку со скамьи, но это было бы уж вообще дикостью… Хоть Егор и назвал меня «дикой женщиной», на подобное я не способна. Или способна? Что, если б со мной рядом уселась та самая девушка? Выдержала бы я?

На Воронке мы выходим, а она остается. Напоследок я улыбаюсь ей, мне стыдно за недобрые мысли, которые бились в моей голове, – вдруг она ощутила их? Ей и без того несладко… Только сейчас замечаю, что на правой руке у нее нет обручального кольца.

Мы медленно бредем по аллее улицы Пушкина по направлению к его памятнику работы Клыкова. Каждый год шестого июня я привожу сюда Мишку с цветами, и мы негромко читаем стихи. Больше, конечно, я, но и сын выучивает все новые. Почему-то Егора при этом я не помню, неужели он ни разу не участвовал в нашем семейном Дне поэзии?

Забрасываю пробный шар:

Он смотрит на меня с удивлением, а я киваю, призывая продолжить. В его голосе вопросительная интонация:

– Нет! – вопит Мишка. – Вы не умрете! Чего вы?!

Я продолжаю:

Мой наивный муж с азартом продолжает:

На слове «побег» Егор спотыкается и смотрит на меня глазами собаки, доверившейся хозяйке, а в ответ получившей пинок в живот. Хорошо, что Мишка отвлекся на машинку, которой с помощью пульта управляет мальчик его возраста, и не замечает, как я загоняю его отца в ловушку.

Зато Егор медленно качает головой:

– Это нечестно…

О чем он? Честность и не ночевала в наших отношениях, ему ли не знать…

Даже не пытаюсь изобразить недоумение, мол: «В чем дело? У меня не было никакой задней мысли!», все равно не поверит. Хотя я и не мастер дворцовых интриг, но то, как быстро мне удалось разыскать его мать, должно было убедить Егора в том, что разгадать головоломку мне под силу.

– Классная, – вздыхает Мишка, оглядываясь на машинку.

Ему так хочется, чтобы один из нас пообещал подарить ему такую же, но Егор не слышит сына, а у меня никогда не бывает лишних денег. Поэтому хоть до Нового года еще далеко, но я предлагаю:

– Опиши ее, когда будешь сочинять письмо Деду Морозу. Может, он принесет!

Мишка ужасается:

– А может и не принести?!

До сих пор все его желания исполнялись… Но как там будет в декабре, сейчас трудно загадывать.

И все же я уверяю:

– Ну ты что? Конечно, Дед Мороз принесет все, что ты попросишь! Ты же хороший мальчик.

Взяв нас за руки, Мишка тихо спрашивает:

– Если я – хороший, то почему вы развелись?

– Мы не развелись! – очнувшись, заявляет Егор. – Кто тебе сказал такую глупость? Мы просто решили… чуть-чуть отдохнуть друг от друга, так сказать, освежить чувства.

Вижу, что сын не верит ему точно так же, как и я. Отдохнуть друг от друга? Разве мы когда-нибудь уставали? Да мы наговориться не могли, насмотреться, надышаться ароматом другого… Мне всегда нравилось утыкаться ему в шею и вдыхать запах кожи. До сих пор помню, хотя несколько месяцев не обнимала его.

Навстречу плывут тягучие звуки саксофона, хотя самого уличного музыканта еще не видно; они заполняют аллею, тесня автомобильный шум и отдаленный перестук вагонных колес. В названии этого инструмента спрятано имя одного из самых созвучных моей душе прозаиков – Сафона. На самом деле это фамилия, но почему-то я вечно забываю его имя – Карлос Руис, это слишком длинно. Впрочем, его истории тоже великолепно длинны, и я упиваюсь ими, перечитывая чуть ли не каждый год.

С тех пор как я прочла «Тень ветра», мне часто мерещится Кладбище Забытых Книг, где в путаных лабиринтах замерли в ожидании тома тех авторов, от которых по каким-то причинам отвернулась удача. Досадно, если там прозябают без читательской любви куда более глубокие и важные книги, чем те, что сегодня у всех на слуху. Я готова пуститься на поиски и выудить оттуда спрятанные сокровища, чтобы они украсили полки нашего книжного магазина. Не знаю, может, мне не под силу было бы расстаться с самыми дорогими, и я спрятала бы их под стеклом… Хотя книгам так же, как и людям, необходимо тепло человеческих рук, и они должны переходить от одного читателя к другому, чтобы писатель получал живые импульсы. К счастью, на это существуют библиотеки! Пока существуют…

Не вспомню уже, когда мое сердце впервые затрепетало от восторга во время чтения. Но точно знаю, что привязанность к книгам возникла в моей душе раньше, чем Мышкин научил меня любить живых существ… Егор должен был благодарить нашего кота за то, что он согрел мое сердце, подготовил к его появлению. Может, потому я так и тоскую по Мышкину? Он ушел, и во мне снова проросли ледяные сталагмиты, сквозь которые Егору в одиночку уже не продраться… Только Мишка остался внутри.

Не прислушиваюсь, о чем они говорят, все равно в словах Егора нет ни грана правды. Он пытается обелить себя в глазах сына, остаться его героем… Это можно понять, но помогать Егору я не собираюсь. Не брать же мне вину на себя! А в противном случае виноват он, третьего не дано. Освежить чувства? Не смешите меня!

«Завтра мы с Мишкой продолжим жить без него, – думаю я с тоской, в которой есть и привкус облегчения. – Перестанем строить воздушные замки и книжные магазины… Достанем старый конструктор. Будем читать вслух по очереди, как Руслан с его мамой. Учиться и работать».

Это и есть наша жизнь, в которую я постараюсь больше не пускать свою ненормальную свекровь… Главное, никто больше не подозревает меня в убийстве.

Вспомнив о Руслане, которого я разочаровала до самого нутра, не испытываю никаких сожалений. Одной проблемой меньше, только и всего… Причем и у него тоже: я освободила его от придуманного романтического образа, ведь со мной он не имеет ничего общего. Бывшему сыщику просто было скучно за стойкой, и он придумал влюбленность в меня, как сочиняют песни и сказки. Только пусть они живут сами по себе, не соприкасаясь с моей жизнью.

Так лучше для всех. Ведь я уже убедилась: мне не нужен любой мужчина, в постели меня не изводит одиночество – так устаю к ночи, что еле добираюсь до подушки. Если бы рядом был Егор, у меня нашлись бы силы на то, чтобы наше единение стало и физическим, этого мне хотелось всегда. Но само по себе желание не сводит меня с ума, я неделями не вспоминаю о возможности близости с мужчиной, поэтому не согласна на подмену. А Руслан мог бы стать только таким не очень удачным аналогом с другим запахом, другими руками, губами, голосом… Как и любой на этой планете.

– Я зайду?

Егор мнется у нашего подъезда, не может уйти. Неужели его уже утомила новизна крахмального воротничка и потянуло к старому доброму халату? Только я не готова к этой роли. Какого черта?! Я в жизни не носила халата! В детдоме нам не выдавали…

– Тебе пора, – произношу как можно тверже, чтобы послушались оба.

Мишка пытается поддержать отца:

– А поужинать?

– Теперь папа ужинает у себя дома.

– С Алисой?

– В том числе, – бормочу я, подталкивая сына. – Попрощайся с папой, и пойдем.

– Что значит: в том числе? – уточняет Егор и целует лохматую Мишкину макушку.

Ответом звучит телефонный звонок. Это, конечно, она. Та, чьего имени я не знаю до сих пор. Воспользовавшись замешательством мужа, оттаскиваю Мишку и завожу в подъезд. Позади раздается удивленный возглас: «Лянка!», на который я не обращаю внимания.

Не думал же он, в самом деле, что и я обниму его на прощание? С какой стати?

* * *

Как я могла не заметить приближения самосвала?! Не с неба же он свалился? Но я готова поклясться, что мгновенье назад его не было на шоссе, и вот уже летит на меня красной громадой, между нами остаются считаные метры! От страха ноги слабеют и подкашиваются, а уши закладывает, и я не слышу ни визга тормозов, ни собственного крика. Или я молчу, а махина продолжает нестись со всей скорости? Еще секунда…

Делаю рывок в сторону, падаю и… ударяюсь ребрами о бортик кровати. От боли просыпаюсь окончательно и успеваю упереться рукой в узкий коврик с коралловыми цветами. В темноте их не различить, в глаза бросаются только темные пятна. Или они возникли не из-за цветов?

Сердце колотится прямо в голове, я все еще свисаю с постели, соображая, что произошло. Никогда я еще не видела таких снов, которые прорвались бы в эту реальность и оставили бы ощутимый след – ребра болят просто жутко, может, я ухитрилась их сломать? Или трещина возникла?

С трудом заползаю на кровать и слушаю дыхание сына. Был бы жив Мышкин, прижался бы к ушибленному боку, полечил… Он умел это, с ним всегда становилось легче. Когда мы укладывались спать, кот пел колыбельную каждому из нас: сначала мурлыкал, прижавшись ко мне, потом перебирался под бок Егора, а спать уходил к Мишке.

У меня перехватывает дыхание: как я могла забыть об этом ритуале, повторявшемся из вечера в вечер? С чего решила, будто Мышкин не любил моего мужа, только терпел, как и Егор его? Мне хотелось думать, будто любовь обоих обращена лишь на меня? Ну и на Мишку тоже, но с сыном я всегда воспринимала себя одним целым… Егор ведь признавался, что тоже тоскует по нашему коту, почему я не поверила ему?

Эти мысли никак не связаны с приснившимся самосвалом, Мышкин ведь не под колесами погиб, но почему-то именно о нем мне сейчас думается.

– Я скучаю по тебе, мой котик, – шепчу в темноту, все еще не оставляя надежды, что призрак Мышкина остался со мной рядом.

В первые дни после его смерти я даже просила, чтобы он подал мне знак, успокоил: жизнь продолжается… В такую минуту я как-то подняла глаза и за окном кухни увидела облако, похожее на веселого кота – хвост трубой! Он пробежал по небу, мой маленький Мышкин, в последний раз подарив мне ощущение счастья, – земною смертью ничего не заканчивается… Я слышала это не раз, но поверила только в ту секунду.

Уснуть уже не удается, хотя до будильника осталось еще сорок с лишним минут – больше урока. Первым сегодня у Мишки чтение, этот предмет ему в радость, так что поднимется он легко. Но будь даже математика, сын выдержал бы, ведь я уже убедила его, что последняя неделя перед каникулами восхитительна, как предчувствие праздника. Хотя это не совсем соответствует истине, ведь во втором полугодии даже первоклашек ожидают контрольные. Оценок им до сих пор не ставили, трудно угадать, как справится мой мальчик, но я точно знаю: даже двойка не станет для меня трагедией. Все это такая ерунда в сравнении… Да в сравнении хоть с чем!

Тихонько поднимаюсь и принимаю душ, пока Мишка спит. Ребра противно ноют, мешая двигаться с привычной легкостью. Как же я буду работать? Придется выпить обезболивающее, чтобы выдержать смену, я же и сама верчусь там, как на сковороде.

Сомневаюсь, рассказывать ли Мишке о страшном сне, скинувшем меня с кровати… Если умолчать, он может возмутиться, что я не поделилась с ним таким событием, когда увидит, как мне больно. А я ведь сама настаиваю, чтобы у нас не было друг от друга секретов. Решаю, что это можно преподнести в качестве анекдота. У меня ведь получится?

Получается! И сын действительно хохочет во все горло, когда я описываю, как свалилась во сне с кровати, пытаясь увернуться от самосвала – кровожадного металлического хищника.

– Самосвал! – взвизгивает Мишка. – У нас дома?! Мам, ну ты вообще…

Чтобы закрепить его настроение на весь день, предлагаю:

– А давай сегодня после моей работы поедем в Образцово слушать лягушек? Они уже вовсю дают концерты! Там красота сейчас…

Он так и подскакивает, едва не сбив чашку с молоком:

– Поедем! Я их запишу на диктофон!

Старый аппаратик Мишке, которого любит весь подъезд, отдала соседка – бывшая журналистка, вышедшая на пенсию. Делясь радостью, она закатила глаза: «Отмучилась!»

Я живо киваю:

– И будем слушать их вместо колыбельных…

Мышкина…

В ребрах отдается болью, но я стараюсь не морщиться. Не такое терпели!

Только обуваясь в коридоре, сын вспоминает:

– А папу возьмем?

– Вряд ли у него получится, – увиливаю я. – Папе нужно работать. И потом, у него ведь теперь своя жизнь.

Мишка, пыхтя, выпрямляется:

– Какая это своя?

– С другими людьми.

– С какими людьми?!

«Это ты мне скажи!» – но я не прошу его об этом. Еще не хватало делать ребенка своим шпионом… Такого не будет. Надеюсь, Василиса Михайловна тоже не опустится до этого, а в Егоре я уверена, он не станет пытать нашего мальчика.

Выпучив глаза, Мишка ждет ответа, и мне приходится признаться:

– Не знаю. Я даже об Алисе ничего не знала!

Он с сомнением качает головой:

– Ну как это? А помнишь, ты сказала, что у меня все штаны в каких-то волосах? А я сказал: это кисы Алисы. А ты…

– А я подумала, что ты придумал имя какой-то бродячей кошке, которую гладил во дворе. Я еще попросила тебя хорошенько вымыть руки.

Припомнив, Мишка кивает:

– Я вымыл.

– Вот и молодец. Ну что, побежали?

У подъезда нас встречает такое солнце, что сразу хочется стать птицей и запеть от радости во весь голос. А потом оттолкнуться от ветки, уже покрытой свежей листвой, пахнущей детством, раскрыть крылья и взлететь в ослепительную синеву, оставив внизу все земные горести… Там меня никто не достанет! Лишь бы мой птенчик был рядом…

Я ласково поглаживаю большим пальцем его руку в моей ладони, а Мишка улыбается мне, запрокинув голову. Мы идем пешком, до школы недалеко, ее светлое здание видно из окна нашей квартиры. У нас тут все близко, этим мне и нравится Щелково. В Москве я, пожалуй, взвыла бы от ежедневных поездок в метро… Может, я просто не создана для жизни под землей.

По дороге Мишка подпрыгивает от радости, напевая:

– Мы поедем в Образцово! Купим мы мороженку!

О последнем я ничего не говорила, но сын знает, что уговорить меня не составит труда, ведь мне тоже хочется мороженого. Мы всегда покупаем его, выйдя из автобуса, прежде чем спуститься к Клязьме, перейти по мостику, грохочущему железными листами, покормить уток (обязательно!) и двинуться по тропинке, которую недавно заасфальтировали, к маленьким прудам, облюбованным лягушками. Подкрасться нужно тихонько, иначе они умолкнут и затаятся, а мы же хотим услышать концерт! Поэтому мы затихаем еще на подступах и переговариваемся знаками, подбираясь на цыпочках.

Так было еще в прошлом году, когда мы ездили в Образцово втроем. Или мне приснилось это?

У школьной ограды я, поцеловав в щеку, запускаю сына в калитку и слежу, как он пересекает двор, разрисованный мелом, взбегает на крыльцо и скрывается за коричневой дверью. Рядом с ним уже возникает кто-то из одноклассников – не узнаю со спины, – они весело болтают и вместе тянут дверь.

«У него все хорошо!» – убеждаю себя. Почему мне самой в это не верится?