Это как целовать кирпичную стену.

Хотя нет. Это как целовать ледяную злую стену, которая ненавидит тебя и все, что тебе дорого, всю жизнь таила на тебя страшную обиду и поклялась убить тебя, чтобы отомстить за смерть отца.

Рот Деклана жесткий, холодный и неподатливый. Каким-то образом его губы подсказывают мне, что лучше бы в них вкололи вирус Эбола, чем заставили претерпевать эту абсолютно омерзительную встречу с моими.

Он крепко берет меня за плечи и отстраняет от себя. Держа на расстоянии вытянутой руки, он смотрит на меня как на щенка, который только что накакал в его любимые ботинки.

Над его головой собираются грозовые тучи, и он произносит:

– Больше. Никогда. Так. Не делай.

– Не буду. Я прошу прощения, – нервно и смущенно посмеиваюсь я. – Иногда моя самоуверенность немного переходит границы.

– Думаешь?

– Эм. Да. Но это не моя вина.

– Можешь не объяснять. Боже мой, просто не говори больше ни слова.

– Просто большинство мужчин такие… простые. Я так понимаю, не ты.

– Нет, – отрезает он, скривившись. – Не я.

Он держит меня подальше от себя, словно я заразная. Как будто он бы с удовольствием выкинул меня в окно, будь оно за моей спиной. Или в бездонную яму.

Что уж тут говорить – я раздавлена. Очевидно, я теряю сноровку. Или, может, разум? Я готова была поклясться, что он смотрел на меня с вожделением.

Отворачиваюсь от него и сажусь на край кровати, зажав руки между коленями и избегая его взгляда.

Не говоря больше ни слова, Деклан разворачивается на каблуках и уходит.

Когда через несколько долгих часов он возвращается, с ним входит еще один мужчина.

– Доктор, – объявляет он, а потом оставляет нас наедине.

Дверь за спиной Деклана захлопывается. Маленький человек в синем костюме снимает с головы шляпу и кладет на кофейный столик. Рядом со шляпой он ставит большой черный саквояж и достает оттуда стетоскоп.

– С легкими и сердцем у меня все нормально. Лучше проверьте мою голову.

Доктор выпрямляется и смотрит на меня. Ему около шестидесяти, у него седые волосы и добрая улыбка.

– Просто выполняю распоряжения осмотреть тебя как следует, милая. Уверен, ты понимаешь.

– А. Конечно. Куда мне лучше сесть?

Он указывает на стул, куда я и присаживаюсь.

– Значит, вы доктор для мафии? Наверное, интересная работа. Сколько пулевых ранений вы зашили за свою карьеру?

Доктор разворачивается и смешливо смотрит на меня, как будто вспомнил старую шутку.

– Что?

– Мистер О’Доннелл предупреждал меня о вашей разговорчивости, – тепло отвечает он. – А я ему сказал, что нет ничего хуже тихих женщин: это всегда значит, что они что-то замышляют. Но он, кажется, и так считает, что вы что-то замышляете.

Он надевает наушники стетоскопа.

– Только будьте осторожны и не будите его темную сторону, мисс. Он бывает довольно вспыльчив.

– Темную сторону? – сухо посмеиваюсь я. – Вы так говорите, будто у него есть светлая.

– Глубоко вдохните, пожалуйста.

Доктор прижимает конец стетоскопа к моей спине. Я вдыхаю, он слушает, а потом перемещается на другую половину моей спины. Делаю еще один вдох, и он снова слушает.

– Есть. Он один из лучших людей, кого я знаю.

– Видимо, вы нечасто общаетесь с людьми, – так же сухо говорю я.

Он переходит к груди и слушает сердце. Потом достает из сумки манжету для измерения давления и надевает мне на руку.

Когда манжета расслабляется, он спрашивает меня о менструации.

– Она регулярная. Как я и сказала, проблема в голове.

Хотя мои яичники вели себя странновато в последнее время, я не собираюсь сообщать об этом доктору Деклана.

Когда он убеждается, что мое артериальное давление в пределах нормы, то светит мне фонариком в оба глаза.

– Ай! Как ярко!

– Реакция зрачков у вас нормальная. Где эта шишка, о которой говорил мистер О’Доннелл?

– Вот, – показываю ему. Он дотрагивается до нее, и я морщусь.

Он тихо мычит с долей сочувствия.

– Да, представляю, насколько это больно. Она у вас серьезно распухла. У вас были головные боли?

– Да.

– Тошнота?

– Нет. Хотя да. Меня мутило в самолете, когда я проснулась. Но я решила, что это из-за кетамина, которым меня накачал Деклан.

Если доктор и посчитал странным, что Деклан сделал мне укол, из-за которого я вырубилась, то виду не подал. Наверное, это не самая большая странность, с которой он сталкивался, осматривая пациентов моего похитителя.

– В глазах не рябит? Проблем со слухом нет?

– Нет и нет.

– Кратковременные провалы в памяти?

– Да… А еще я упала в обморок. Но я этого не помню.

– В ушах звенит, в глазах двоится?

– И то и другое – нет. Я что, умираю?

– Умираете, но это займет еще лет сорок-пятьдесят.

По крайней мере у него есть чувство юмора.

Он собирается и снова надевает шляпу, собираясь уходить.

– А какой диагноз?

– Легкое сотрясение. Волноваться не о чем, но постарайтесь отдохнуть в ближайшие несколько дней. Если появятся дополнительные симптомы или головная боль усилится, нужно будет провести компьютерную томографию, чтобы исключить кровоизлияние в мозг. А пока – прикладывайте к шишке лед. Это снимет боль и воспаление.

– Кровоизлияние в мозг? Звучит паршиво.

– Так и есть. Так что сразу сообщайте мистеру О’Доннеллу, если снова почувствуете себя нехорошо.

– Так и сделаю. Спасибо.

Когда он уходит, на меня нападают тревога и беспокойство. Так что, естественно, я просто обязана написать Деклану.

Доктор сказал, что я умираю.

В ожидании ответа я меряю шагами комнату.

Значит, удача снова повернулась ко мне лицом.

Придурок. Не мог бы ты, пожалуйста, зайти и поговорить со мной?

Зачем?

Мне скучно.

Надеюсь, до смерти?

Хватит быть таким злыднем!

Назови мне хотя бы одну причину.

Я пожевываю губу, но потом отвечаю:

По-моему, мне страшно.

Он не отвечает. Не знаю, с чего я решила, что ответит. Я продолжаю ходить по кругу, кусать губы и представлять, как выглядит смерть от кровоизлияния в мозг, когда дверь открывается и в комнату заходит Деклан.

Все еще держась за ручку двери, он заявляет:

– Если это была ложь, я открою это окно и вытолкну тебя.

Зачем обязательно быть таким говнюком?! Таким симпатичным говнюком, отчего еще хуже.

– Я не болела ни одного дня в своей жизни, а теперь у меня кровь в мозгах, пропадает память, я падаю в обморок, как эти безмозглые козы, голова болит, будто кто-то колотит по ней отбойным молотком, и я, наверное, умру в этой комнате, а рядом будешь только ты. Разве можно винить меня за то, что я расстроена?

Он с сомнением прищуривает свои ледяные глаза.

Я всплескиваю руками.

– У меня тоже есть слабости!

– Значит, в твою сделку с дьяволом по поводу способности убивать говорливостью не включалось бессмертие?

Я пялюсь на него, а в это время мое сердце готово вырваться из груди, а к горлу подступает ярость.

– Знаешь что? Забудь. Возвращайся к своей насыщенной преступной жизни, продолжай похищать невинных людей, убивать врагов и делать мир еще более паршивым местом, и забудь, что я сейчас сказала.

Разворачиваюсь и удаляюсь на максимально далекое расстояние от него – к огромным окнам у противоположной стены. Я встаю к нему спиной, обнимаю себя за талию и впервые с тех пор, как была несчастным толстым ребенком, которого дразнили на детской площадке, пытаюсь сдержать слезы.

Ненавижу его за это. Никто не может заставить меня плакать.

Услышав звук захлопывающейся двери, я опускаю голову, прикрываю глаза и проклинаю себя за то, что дала слабину.

– Просто совсем не похоже, что в твоем организме имеются уязвимые места, подруга.

Его голос мягкий, теплый и звучит прямо у меня из-за спины. Этот негодяй подкрался ко мне, пока я упивалась жалостью к себе.

– Уходи.

– Две минуты назад ты не этого хотела.

– Две минуты назад я еще не так сильно тебя ненавидела.

– Нет? Не завидую тем, кого ты ненавидишь сильно, раз отсутствие сильной ненависти у тебя выглядит вот так.

Я рычу и несколько раз бьюсь лбом о стекло.

Он оттаскивает меня от окна и тихо говорит:

– Хватит. Голова заболит.

– Уже болит – спасибо большое.

– Я уже сказал, что это не я тебя уронил.

– Хватит болтать. От этого башка еще сильнее раскалывается.

Его руки лежали на моих бицепсах, но теперь скользят вверх и мягко опускаются мне на плечи. Он молча стоит за моей спиной, как будто что-то обдумывает.

– Если хочешь задушить меня, то вперед.

– Я уже думал об этом.

Я бы сказала тебе идти к черту, но ты там не сгоришь, ведь это твоя родина.

Выждав несколько минут моего молчания, он произносит:

– Ты такая тихая, что я нервничаю. Что там происходит у тебя в голове?

– Твои похороны.

Я вздрагиваю, когда он начинает смеяться. Он долго, безудержно хохочет, как будто так не веселился уже очень давно.

Я оглядываюсь на него через плечо.

– У тебя биполярка, да? Это – главная причина твоего загадочного поведения? Биполярное расстройство.

– Нет.

– Очень жаль. Если бы ты сказал да, я бы стала к тебе добрее.

– Это почему?

– Потому что проблемы с психическим здоровьем – это не вопрос выбора. Но ты, напротив, добровольно решил стать говнюком.

У него настолько сияющая улыбка, что я чуть не слепну.

– Ты раскрываешь мои лучшие качества, подруга.

– Ой, иди прыгни с моста, – снова отворачиваюсь к окну я.

Так мы стоим еще довольно долго, глядя на раскинувшийся внизу вид Бостона. Уже вечереет, и я понятия не имею, сколько уже нахожусь здесь. Один день? Два? Или десять тысяч, как по ощущениям?

Когда я замечаю отражение Деклана в окне, он с таким выражением смотрит на свои руки у меня на плечах, будто забыл, как они там оказались.

Хоть бы он не казался мне таким привлекательным! Я ненавижу его, но не могу отрицать его сексуальность. С этими его голубыми глазами, волевым подбородком и проклятым ирландским акцентом…

– Чего так вздыхаешь? – шепчет он.

– Ну, ты же еще жив и здоров.

– Не так давно ты благодарила меня за спасение своей жизни.

– Знаю. Хотелось бы вернуться назад во времени и дать себе пинок под зад.

Он снова смеется. Очень тихо, пытаясь сдержаться, но в отражении я вижу, как у него трясутся плечи. По какой-то причине от этого мне становится еще тоскливей.

– Пожалуйста, уходи. Я обещаю больше тебя не беспокоить. Никаких больше сообщений. Никаких разговоров. Просто оставь меня в покое.

Как же жалко и печально это звучит. Этот мужчина выкачал из меня всю крутизну.

Он тоже это понимает, потому что его голос становится еще мягче.

– Я уйду, если ты ответишь на один вопрос.

– Как бы мне хотелось тебя убить? Что-нибудь медленное и мучительное, с использованием плотоядных бактерий.

Пропустив это мимо ушей, он тем же спокойным тоном продолжает:

– Почему ты связалась с русской мафией?

Сначала я не хочу ему отвечать. Потому что пошел он – вот почему. Но в итоге я решаю сказать ему правду. Внезапно у меня нет больше сил бороться.

– Я просто не знала.

Повисает короткая пауза, и Деклан сжимает мои плечи. Он хочет услышать больше.

– Когда я встретила Ставроса, он был просто милым парнем, который ходил на мои занятия для начинающих несколько раз в неделю. Он сказал, что работает в области технологий. В общем, так и было – у него компания по производству софта. Но я не знала, что этот софт разрабатывается для нелегальных онлайн-казино. Я заподозрила что-то неладное, когда увидела его дом на озере. У него участок рядом с Цукербергом, и это триста футов частного пляжа. Это место, вероятно, стоит миллионов пятьдесят долларов. Еще у него был частный самолет, паспорта разных стран, а еще кучка друзей, разговаривавших на русском. Все было очевидно, как дважды два. Он никогда ничего не говорил, а я не спрашивала, но это уже не имело значения. Его срок годности уже истек.

Какое-то время Деклан молча все это переваривает.

– Потому что парни как декоративные карпы – трудоемкое и скучное хобби?

– Точно.

– И в какой момент ты окончательно поняла, что он из мафии?

– Только в тот вечер в «Ла Кантине», когда ирландцы начали нарываться и полетели пули.

Он разворачивает меня к себе. Так резко и неожиданно, что я пугаюсь.

Прожигая меня насквозь своим внимательным взглядом, он спрашивает:

– Ты не знала, что он из мафии, когда вы начали встречаться?

– Нет.

– И когда ты выяснила это, ты его бросила?

– Не из благородства души. Я не то чтобы идейно осуждала его образ жизни. Ничего высокоморального. Я бросила его только потому, что мне стало скучно.

Деклан явно мне не верит.

– Он миллиардер. Могущественный, богатый, красивый, молодой миллиардер. С миллиардами.

– Я знаю это слово. Не обязательно его столько раз повторять. И я понятия не имею, сколько у него денег. Я не проводила бухгалтерской экспертизы.

– Уж можешь мне поверить.

– Допустим. И?

– И тебе стало скучно.

– Не деньги делают мужчин интересными. Они даже не последние в списке. И прекрати смотреть на меня с таким лицом!

– Позволь мне уточнить. Ты начала встречаться со Ставросом, потому что посчитала его милым?

– Почему в твоих устах это звучит как последняя стадия морального разложения?

– Я просто не понимаю, – он качает головой. – Он, мать твою, богат.

– Как и ты, судя по всему. Но тебя это тоже интересным не делает.

По его выражению сложно определить, он больше удивлен или обижен.

– Хочешь сказать, я неинтересный?

– Ты так же интересен, как декоративный карп. Причем старый. С проблемами пищеварения и сдающим плавательным пузырем.

А вот теперь он злится. Его лицо краснеет.

Господи, как это приятно.

Словно проворачивая нож в почках, я прибавляю:

– И ты даже не умеешь целоваться.

Его глаза вспыхивают. Челюсти сжимаются. Он рычит:

– Поверь мне, я охерительно умею целоваться.

– Ну конечно. С точностью до наоборот.

Когда в ответ на его пылающий гнев я улыбаюсь, он шипит:

– Заноза.

А потом хватает меня обеими руками и впивается в мой рот губами.