Уезжая, Т старалась не оставлять следов, потому что даже разводы на зеркале могли вызвать вопросы у тех, кто давал ей и сыну пристанище. Однако вещей полезных это не касалось. Хозяева временных квартир не возражали, если в их доме появлялось новое блюдечко, скатерть, полка для обуви.
Вещи, которые она возила с собой, были одновременно и богатством, и бременем. Отсутствие любой из них вызывало необходимость компенсации, но усилие, которое требовалось для того, чтобы без потерь перевезти их, было для нее невозможным.
Поэтому на каждом новом месте приходилось что-то докупать, множились двойники забытого и оставленного. Пятая по счету стеклянная колба для чая, очередная оранжевая шапка для сына.
Когда, бывало, T думала о ранней смерти, предсказанной ей гадалкой на пыльной лестнице чужого города, то больше всего ей было жаль, что сына ее не воспитают так, как воспитала бы она, что он не будет знать ее и ее любовь.
Когда, бывало, Т думала о том, что сын мог бы вырасти на другой земле, не той, где выросла она, больше всего ей было жаль языка, такого родного, такого податливо-прекрасного. Если сын, думала она, так же, как я, полюбит язык, но другой, я буду ему вдвойне чужая.
При жизни Покойного ей не приходила в голову мысль, что для того, чтобы завещание огласили, нужен кто-то, кто затребует его у нотариуса.
Она представляла, что завещание автоматически вступит в силу после смерти автора, будто эти два события тесно связаны: смерть и завещание. Но когда Покойный умер и она загуглила этот вопрос, оказалось, что воля Покойного не будет учтена, если никто этой воли узнать не пожелает.
T маялась, не зная, чего хочет: чтобы завещание обнаружилось или, наоборот, чтобы дела пошли в обход и ей не пришлось принимать решение.
Тревога ее была на первый взгляд напрасной, ведь никто наверняка не знал, умер ли Покойный и было ли у него завещание. T была уверена, что умер и было.
Покойный часто говорил с ней о том, как бы поделил свои богатства – Око и Силу. Око я оставлю, говорил он, тебе, а силу отдам O.
О была нелюбимая дочь, которую, он, однако, не хотел обидеть.
То, что Покойный умер, стало ясно, когда Т вернулась в город со смутной надеждой, что течения, которые были сильны в этой местности, ослабли.
Т выходила из аэропорта, одной рукой пытаясь везти коляску с сыном, а другой – следить за движением такси в приложении на телефоне. Когда таксист подъехал и она положила телефон в просторный карман джинсовой куртки, поняла, умер.
Потом, уже в такси, позвонила O, сказала, Покойный пропал, не предупредил, кому-то надо за всем его хозяйством смотреть, жаловалась, просила помочь.
Т мечтала об Оке еще до того, как Покойный умер. Она вообще была слаба на Очи, и два маленьких у нее уже были, несмотря на их дороговизну и общее небогатство.
У Покойного Око было редкое, с голубой каемкой. Когда Покойный был жив, он приглашал T сидеть у Ока, гладил Т бережно по плечам, а если приходила пора Оку плакать, они, Т и Покойный, выпивали вдвоем его, Ока, слезу. А так как Покойный любил говорить, что Око будет ее, она не раз представляла, что сможет хозяйкой в него заглянуть.
И вот, когда Покойный исчез, выключился, будто перегоревшая лампочка, остались его Око и Сила. Сила билась об Око, Око о Силу, и ждали они, когда придет их новый хозяин, точнее, хозяйка. По закону – единолично O, по завещанию – Т и O поровну.
Т не знала, стоит ли ей добиваться Ока, тем более что Око без Силы так, половина только себя. Обо всем этом она думала, когда ехала в такси, а ребенок ее плакал, желая поскорее встать на твердую землю.
В городе надежды ее на перемену течений не оправдались, но дела, самые повседневные и бытовые, заставляли оставаться подольше. Она ходила по врачам, по родственникам, по делам Очей и по самым разным другим. И получалось, что течения, хоть и сильные, огибали ее, и она снова, как прежде, уже не замечала усилий, которые требовались, чтобы течение ее не сносило.
Т сняла маленькую квартиру на окраине, можно сказать, в частном секторе: рядом пруд, птицы, благодать. Гуляла с сыном, а потом добиралась на метро по городу, куда ей было нужно.
Время от времени она размышляла: если Око достанется ей, следует ли отдать его Силе, а значит – О? Или нужно самой владеть им, а значит – заглянуть в него и узнать? И пусть раньше она мечтала о том, что посмотрит, то сейчас, когда отдаленное видение могло стать реальностью, – трусила.
Око и стоило так дорого, и встречалось так редко, что большинство его боялись. И даже она, любительница, коллекционерка, владелица двух Очей, по-честному робела. А что, если в этот раз Око ее погубит? Что, если Око выйдет из строя и будет ей не знание, а та самая ранняя смерть?
Стоил ли этот риск неизъяснимого момента, когда, после долгих часов смотрения, наступает озарение, и знания Ока становятся твоими, правда, на какую-то лишь секунду, будто вода заполняет тело, а потом уходит и оставляет прежним, не знающим.
Нельзя было назвать смотрение в Очи приятным занятием, было оно трудным и странным трудом, трудом, не оставляющим результата, лишь что-то вроде тени результата, следы на песке, по которым предстояло часы и дни догадываться, что же здесь было. А не думать уже не получалось, одно озарение – одна зарубка, одна тревога, одна тяга разгадать.
Тем, кто владел и Силой, и Оком, было проще – Сила играла с Оком, Око от этого смотрело зорче, давало больше озарений, и следы после себя оставляло четче. Но Т не умела с Силами, не нравились они ей, маленькие хищники с острыми когтями, и обходилась без них.
Пару раз она навещала Око и Силу Покойного, и, хотя Сила была ей совсем чужая, жалела обеих. Без хозяина они совсем потерялись: Око дергалось и краснело, Сила дрожала, будто с холода, ничего не ела и от тоски норовила Око поддеть, ударить. Так что когда, наконец, объявили, что Покойный действительно умер, а значит, богатствам его скоро будет новый хозяин, Т вздохнула даже с облегчением.
Никто завещания не требовал, и у Т было время, еще полгода, чтобы решить. Срок, довольно большой, ее успокоил, да и появилась новая забота. Одна из ее маленьких Очей заслезилась. Плакала, вместо положенного раза-двух в неделю, ежедневно, заливала пол. Однажды T не уследила, сын поскользнулся на слезах и обидно упал.
T сводила Око к врачу, ему прописали капли, стало получше, хотя влаги давало больше, чем надо.
Закапывая Оку капли, T вспоминала Покойного, у которого была легкая рука. Когда соседским котятам делали уколы, то звали его, чтобы он котенка держал, знали, что и он будет цел, и котятам поспокойнее.
Сын ее заговорил. Еще неразборчиво, с преувеличенным усилием, но соединял звуки, подражая ей и тому, что видел.
Потеплело, потом похолодало, потом опять потеплело, и, наконец, стало совсем жарко, и ни куртки, ни шапки было не надо. Высыхали потихонечку, или казалось, что высыхали, течения.
Она совсем решила не запрашивать завещание, долечить Око и уехать. Случилось кстати и чудо: муж ее, так же, как Покойный, включившийся было из общего мира, вдруг снова стал светить и сказал ей, что ждет ее и сына в чужом городе, в том, где она встретила гадалку. Может, подумала T, мы не правы и про Покойного – загулялся где-то, забыл предупредить.
Когда до отъезда оставались считаные дни, уже были сложены главные вещи, а другие оставлены пропадать, Т неожиданно получила посылку.
По размеру, по упаковке T сразу поняла – Око. И устыдилась, что не предполагала за O великодушия. В записке та писала, что нашла завещание – не у нотариуса, дома. И решила выполнить посмертную волю.
Единственное, писала O, пока они с Силой были без присмотра, Сила Око поцарапала, не знаю, насколько серьезно. Смотреть пока точно не рекомендую.
Т. дождалась, пока сын уснет, ножницами вскрыла посылку. В белых шариках пенопласта лежало знакомое, с голубой каемочкой Око. Царапина была серьезной, проходила от правого верхнего края по диагонали к нижнему левому.
T аккуратно запаковала его обратно, положила на полку к своим Очам и задумалась, как его оформлять и лечить. Кроме бюрократической волокиты – в заграничных документах Очей указано два – волновало и то, что в чужом городе Око никто не знает, голубыми каемками не занимается, царапину могут запустить.
Позвонила мужу, тот предлагал вернуть О, но теперь уже T слушать не стала, перенесла самолет, продлила аренду и стала опять лечить, теперь новое Око.
Пока Т ходила с Оком по врачам, на анализы и процедуры, везде вместе с сыном, которого некуда было деть, услышала она много историй о слепых Очах, как называли такие, как у нее – в которых есть знание, но в которые нельзя смотреть, с которыми нельзя, как с Очами зрячими, испытать неизъяснимый момент.
Попадались ей в очередях и профессиональные смотрители Очей, которые работали над задачами физики и химии, математики и инженерии. Люди, много времени проводящие со своими Очами, сделавшие это профессией, как правило, были носителями многих предрассудков: нельзя оставлять Око у окна, продует, нельзя выходить с Оком из дома в четверг, ослепнет, и так далее, и так далее. Предрассудки, однако, собранные в большом числе, были противоречивы.
Один профессиональный смотритель сказал ей, например, что зря она ходит везде с сыном, потому что ослепшее Око от злости может сына своей слепотой заразить. А другой, наоборот, говорил, что нужно почаще давать сыну держать ослепшее Око, потому что знания, которые Око теперь не может никому показать, образуют облака неизъяснимого, очень полезные для малышей.
Врачи о сыне ничего не говорили, об Оке сообщали скупо, но в итоге царапина оказалась плохая. Сама она заросла, оставив еле заметный шрам, но смотреть в Око больше было нельзя. Разве как сувенир на полке теперь может лежать, вроде вазы или пепельницы. Удалось спасти слезы, они капали, как прежде. Предлагали оставить на надойку в больнице, но T пожалела, сделала документы и повезла в чужой город, где жил муж.
В новой квартире, которую он снял для них с сыном, T разложила все свои вещи, и Очи, два зрячих, одно незрячее, поставила пока в прихожей. Обычно она убирала их повыше, но тут, с первого подхода, не нашла места получше.
Когда чемодан был пуст, оказалось, что теперь каких-то вещей по паре, потому что муж купил то же ситечко, думая, что она свое потеряет, и ту же чашку, полагая, что разобьет.
Вечером они гуляли по парку, держали своего малыша за руки, одна у мамы, другая у папы, а сын подпрыгивал, повисая на них, и визжал так, что прохожие оборачивались, кто с улыбкой, кто с возмущением. А потом папа подхватил сына, поцеловал и сказал: «Смотри, у него изменился цвет глаз».
И Т, уже догадываясь смутно, что это значит, посмотрела на своего сына и ясно увидела то, что могла никогда не узнать.