Света и Максим никогда не вставали раньше восьми, тем праздничнее был этот утренний въезд в город. В пятнах свежего солнца дрожала река, воздух стоял прозрачен, безлюден, бездвижен. Только редкие машины встречались на дороге.

Их общий синий чемодан плясал в багажнике, водитель расспрашивал: «Надолго? Откуда?» А они смеялись и отвечали по очереди. «Москва», «покупаем дом», «навсегда». Оба сели на заднее сиденье, чтобы украдкой держаться за руки и чувствовать рядом плечо. Шел второй месяц их брака. Не только в этот момент, но и в будущем им авансом было обещано счастье – красивые, умные, веселые, они нашли друг друга по свободному, танцующему строю мысли, сказать бы «родству душ», но таких выражений они избегали.

Приехали смотреть и покупать «имение», как говорил поэтичный Максим. «Семейную собственность», – как поправляла деловитая Света. Дом на обрыве, с широкой белой террасой, окнами от пола до потолка.

Свободный дом. Танцующий дом.

Бредили в один голос и любовались, почти нечаянно, собой и друг другом. Света работала программистом, Максим – хозяином переводческого бюро. Обоим не было еще тридцати, а уже заработали – на волшебный дом и, главное, свободу. Не на отпуск, на жизнь. На то, как жить. Еще во время первых свиданий делились об этом словами. И вот наконец можно делиться взаправду.

– Пить и танцевать. Читать. Не отвечать на звонки. Никаких офисов и пластиковой еды, – говорил Максим. Света вторила:

– Всегда мечтала о большом доме с открытыми дверями. Чтобы большой стол и много гостей. Чтобы люди всех возрастов. Никакого ханжества.

Месяц понадобился, чтобы уладить дела в Москве. Максиму пришлось нанять еще одного управляющего, но вычет в доходах не огорчал. Что деньги по сравнению со сбывшейся детской мечтой? В Тбилиси Максим жил первые четыре года, до того, как развалился СССР. И возвращался каждый год, сверял город со временем и с собой. Когда встретил Свету, понял – пора. Впереди мерещилось не просто счастье, а совсем другая, еще никому до них не известная встреча. Их ждали восхождения, картины, танцы, тексты – сахар жизни, ее вино, сыр, мед.

За смехом и разговорами не заметили, как прошла дорога. Красная крыша едва виднелась из-за густой зелени, а каменный берег, сизо-серый, упадал в речку, совсем как на фото.

– А вид, вид!

Максим успел пробежать вверх по улице до смотровой площадки и вернуться обратно.

– Да, вид – это подарок. А двери! Ты видел? Только лестница, конечно, портит. Если купим, ведь переделаем, да?

– Конечно.

Максим взъерошил короткие Светины волосы. Скрип ограды, и большой мужик, заспанный, угрюмый, вышел навстречу.

– Здравствуйте! А мы дом договаривались смотреть. Вы Игнат? – спросил Максим.

– Покупатели приехали! – позвал мужик по-русски.

– Погляди, какие молодые! – добавил по-грузински, но Максим понял, сказал Свете, и она улыбнулась.

Залаяла собака, открылась и закрылась дверь, звон тарелок. В окне показалось два детских лица – кудрявые, темные, глазастые.

– Чудные! – шепнула Света. – Рассматривают нас, как дикарей.

Наконец из дома вышел пожилой мужчина в пыльном сером пиджаке.

– Игнат, – представился он.

Жестом позвал зайти. Облупившаяся штукатурка волнами уходила за разросшийся виноград. Стекла отдавали радугой, из щелей между ступенями пробилась трава. Зашли внутрь. Сломанная дверь в прихожей, белый деревянный стол и четыре стула, гостиная в пузырчатых обоях, скрипучий пол. Ветхо, запущено. Но дом – удивительно – дышал, говорил, отзывался.

– Непримиримое обаяние, – шепнул Максим Свете на ухо.

«Чеховское», – подумала она, но промолчала. В отличие от Максима, у нее не было деревенского детства. Скрип под ногами и старая мебель казались ей ожившей картиной, декорацией в цвете и в звуке, в которую ей вдруг предложили войти.

Когда поднимались на второй этаж, столкнулись с заплаканной старой женщиной. Громко ругалась, быстро сходя по широкой лестнице. Вся в черном, с кольцами на каждом пальце. Задела Свету локтем, даже не окинув взглядом. Рядом с Максимом остановилась. Красные опухшие глаза. Гаркнула резким и хриплым голосом – то ли на Игната, то ли на него. И ушла в сад, хлопнув напоследок дверью.

– Мать, – пояснил Игнат. – Не хочет уезжать. Простите.

Света посмотрела на Максима, ища объяснения сцены. Он неопределенно передернул плечами – мол, вот сумасшедшие. «Чудные» ввернул, когда они поравнялись. Его задел этот женский усталый взгляд, хриплый голос и непонятное слово. Очень хотелось спросить у Игната, что же сказала мать, но он знал, что это неловко, некстати, и отогнал мысль. Две спальни и детская. Здесь можно покрасить белым, снести стену. Получится большой лофт. Три картины: аляповатый натюрморт с виноградом, портрет пожилого мужчины и маленькая угольная ваза – стояли на полу у открытой двери туалета. Игрушки, сложенные в картонные коробки, громоздились в коридоре слепыми пирамидами и не давали свободно пройти.

– Будет просторнее, – обещал Игнат. – Дети в коридорах играют в футбол, честно вам говорю.

Остальную часть дома – чердак, подвал и небольшую пристройку вроде гостевого домика – показывал молча. Потом угощал гостей теплой лепешкой на разбитой кухне. Прямо над ними в крыше зияла дыра. Света села на подоконник. Кошка, пробегавшая по саду, на секунду остановилась и настороженно измерила взглядом новую тень. Махнула хвостом. Сделала шаг. И уже быстро-быстро побежала дальше по улице. Признала? Приветила? Или наоборот?

Когда въехали в опустевший дом, то Максим, то Света еще неделю-другую находили следы стихийного выезда: дневник за второй класс на грузинском языке, сломанная кукла, буханка плесневелого хлеба в комоде, надпись на стене детской рукой «Love forever», томики пожелтевших книг. Многое предстояло выкинуть, покрасить и сломать, чтобы начать в старом доме новую жизнь.