Всего несколько недель назад, погрузившись с головой в изучение анатомии, я считала, что моя жизнь достигла пика своих испытаний; стрелки часов приближались к пяти утра, а я, словно одержимая, продолжала бодрствовать, сражаясь с учебным материалом, и даже адская боль в пояснице не могла заставить меня встать из-за стола, за которым я провела бесчисленное время. Мой ужин ограничился двумя чашками кофе, а мои руки, испачканные чернилами, свидетельствовали о долгих часах усердного конспектирования.

Но труднее всего оказалось справиться не с учебой на требовательном факультете и не с бессонными ночами над учебниками, с трагической новостью о смерти брата, которую я узнала из холодных строчек в «Твиттере».

Словно ударная волна обрушилась на меня, оставив в ушах нескончаемый звон. Я склонилась над газетой, мой взгляд был прикован к фотографии. Память перенесла меня назад, в день похорон, когда господин Хильми стоял рядом, выражая свои соболезнования. Другие ребята из команды тоже выражали сочувствие, разделяя тяжесть утраты. Они хоронили моего брата. Ведь именно они были с ним рядом все это время?

– Что ты хочешь сказать? – спросила я, упираясь одной рукой в пол. Подняв голову, я посмотрела на него.

Он изучал мое лицо.

– Господин Хильми играл роль тренера твоего брата на поединках и пресс-конференциях. – Он указал на мужчину в черной бейсболке, который, опустив голову, словно стремясь скрыть свое лицо, нервно смотрел в сторону. – Но за закрытыми дверями его тренировал именно этот человек. Так как он попал в кадр, выпуск газеты от тридцатого сентября был немедленно изъят, хотя некоторые экземпляры, возможно, успели распространиться среди читателей.

– Думаешь, смерть моего брата как-то связана с этим тренером?

– Я не знаю. Как я уже говорил, я еще не разговаривал с Али Фуатом, – сказал он серьезным голосом. – Но, если газету действительно прислал он, скорее всего, он что-то знает.

Я слегка покачала головой, проводя пальцами по шершавой поверхности газетной бумаги.

– Он упоминал мистера Хильми сегодня утром, – пробормотала я, поднимая взгляд на Кунта из-под нахмуренных бровей. Он сидел скрестив ноги, уперев локти в колени и наклонившись вперед. – Я звонила ему и одному парню из команды перед тем, как сесть в автобус, но они сменили номера.

– Как давно ты знакома с господином Хильми? – спросил он, глядя на меня золотистыми глазами.

– Мы виделись в морге. А потом я видела его на похоронах.

Кунт в удивлении приподнял брови.

– То есть ты никогда раньше не видела тренера своего брата? Он не познакомил тебя?

Утро, когда мой брат закрыл дверь и ушел, запечатлелось в моей памяти навсегда. В тот ранний час, когда я встала с постели, чтобы налить воды, небо только начинало озаряться первыми лучами солнца. Направляясь к двери на кухню, я заметила большую черную сумку у порога. Оглянувшись, я увидела брата, который выходил из своей комнаты с курткой в руках и тихонько прикрывал за собой дверь.

– Брат? – Я в удивлении широко раскрыла глаза, осторожно поставив пустой кувшин на полку. – Ты что, уходишь?

– Я должен идти, Караджа, – сухо произнес он, надевая куртку и не поднимая на меня глаз.

– А как же мама? – спросила я, с трудом сглотнув, не в силах придумать более веских аргументов, чтобы уговорить его остаться, поскольку мой разум был затуманен. Возможно, если бы я смогла выразить свои чувства так, чтобы они коснулись его сердца, если бы я смогла ему объяснить, уговорить его… тогда бы он не ушел.

– Я должен идти, Караджа, – повторил он. Он склонился и поцеловал меня в лоб, нежно прижимая щеку к моим волосам, рассыпавшимся по лицу. Он продолжал шептать: – Я должен идти.

– Если ты выйдешь за эту дверь, не смей возвращаться, потому что я больше не буду считать тебя братом, – сказала я решительно, отстраняясь от него. – Ты не можешь нас бросить.

– Я не бросаю вас. – Его нахмуренный лоб и задумчивый взгляд, прикованный к полу, выдавали бушующую в его душе бурю. От него пахло пеной для бритья, а волосы были еще влажными, вероятно, потому, что он только что принял душ. Прямо перед вступительным экзаменом в университет, который должен был начаться всего через несколько часов, он принял решение изменить свою жизнь и пойти другим путем.

Он бросил нас. Бросил, и я понимала это. В течение многих месяцев и даже лет я носила в себе обиду из-за случившегося. Где он был? Что он делал? Приезжал ли он в наш район хоть раз? Хотел ли он нам позвонить? Мог ли он представить, как переживала наша мама? Нет, не мог. Ведь если бы он хоть раз представил, то вернулся бы. А он не вернулся.

Он зашел в тупик и возвел непреодолимую стену.

Эта стена стала его надгробным камнем.

Предчувствуя, что мой ответ породит в его мыслях еще больше вопросов, я отвела взгляд. Подтянув колени к себе и обхватив их руками, я опустила голову, пытаясь избегать зрительного контакта.

– Мой брат ушел из дома в восемнадцать лет, чтобы стать боксером. С тех пор мы не общались.

Хотя я старалась не смотреть на Кунта, я заметила, что он потирает лоб, не зная, что сказать. Затем он переместился в противоположную от меня сторону и прислонил спину и голову к мрамору камина. Подтянув колени к себе, он свесил через них руки. О чем он думал? Был ли он потрясен тем, что тот, по чьему голосу я тосковала долгие годы, теперь навсегда потерян?

– В тот вечер, – пробормотала я невнятно, откашливаясь, чтобы продолжить, – когда я уходила оттуда, я зашла в лифт. Когда двери лифта начали закрываться, я увидела своего брата, приближающегося с противоположной стороны, и на мгновение мне захотелось остановить лифт и подойти к нему.

В тот миг, когда золотистые глаза Кунта снова посмотрели в мою сторону, я подняла голову и заглянула в них. Он ничего не спрашивал, но в его взгляде читался немой вопрос: «Почему ты не подошла?»

– Если бы я подошла к нему, то рассказала бы о твоей ране, – заявила я твердо. Он закрыл глаза, отвернулся от меня и чуть приподнял голову. – Но это не единственная причина, – продолжила я. – Я не могла просто так появиться перед своим братом, которого не видела много лет и на которого долгое время держала обиду в душе.

– Но ты была там именно из-за него, верно? – спросил он, зажмурившись. – Ты проходишь практику. То есть больницу ты посещаешь в рамках обучения. Находясь там и услышав, откуда поступил звонок, ты целенаправленно выехала на вызов, потому что знала, кто участвует в поединке.

Я молча кивнула, зная, что он этого не видит. Это был ответ, который я дала сама себе.

– Если бы я сказала ему, что его соперник ранен, он бы очень разозлился на меня. – Я перевела взгляд на свои колени; мой голос стал более приглушенным. – Точнее, мой брат, которого я знала много лет назад, разозлился бы на меня.

– Твой брат, который был там той ночью, тоже разозлился бы, – произнес негромко Кунт, открыв глаза и слегка наклонив голову. Он смотрел на свои руки.

Его слова отозвались болью в моей груди. В моем взгляде из-под опущенных ресниц отражалась детская наивность, которую я ощущала каждой частичкой своего существа.

– Ты был знаком с ним?

– Не совсем. Наши графики тренировок отличались, но мы занимались в одной боксерской академии. Именно там я узнал, что его тренирует человек, одетый в черное на фотографии в газете, а не Хильми.

– Ты знаешь, как зовут этого человека?

Сжав губы, он отрицательно покачал головой.

– Я не считал это настолько важным, чтобы выяснять.

Я издала нервный смешок, словно издеваясь, и закатила глаза.

– То есть в вашу уважаемую академию пускают всех подряд? Это не квалифицированный тренер?

Кунт распознал сарказм в моем голосе и сурово посмотрел на меня.

– Я сказал, что не знаю, Караджа. Твой брат – известная фигура в боксе, поэтому никто не обращал внимания на то, кого он приводил с собой, даже охрана.

– Я не могу понять, это спортзал или проходной двор? – проворчала я, вытягивая ноги; травмированная нога немного побаливала, но это не имело значения. – Кто этот человек? Мы даже не знаем, тренер он или кто-то еще!

– Караджа, успокойся. – Кунт, пристально смотревший на меня, встретил мой гневный взгляд. – Прошло всего пять минут с тех пор, как ты узнала о его существовании.

– Нам нужно уезжать отсюда. – Я встала, опираясь на стоящее за мной кресло, и сделала глубокий, но быстрый вдох. – Вставай, пошли. По дороге наверняка найдем машину или придумаем что-нибудь еще, – произнесла я, указывая на дверь. Он тоже встал. – На снегоуборочной машине мы ехали около часа. Сколько времени займет этот путь пешком? Как только мы выйдем на главную дорогу, то поймаем проезжающий автобус или другой транспорт и доедем на нем.

– Успокойся. – Кунт сделал два шага в мою сторону и собирался схватить меня за руки, которыми я агрессивно размахивала, но в последний момент отстранился. Я ощущала, что моя агрессия усиливается от каждого его взгляда в мои черные глаза, но была не в силах ее сдержать. – Даже если мы сможем идти в такую метель, то по дороге на нас могут напасть, ты же сама видела, что лес кишит дикими животными. А еще у тебя травмирована нога.

– Мы пойдем быстро, а с ногой у меня все в порядке, – сказала я. – Тем более у тебя есть пистолет. Мы будем в безопасности.

– Мы будем в безопасности? – Приподняв брови, он посмотрел на меня так, словно хотел сказать: ты шутишь? – Сородичи Караеля растерзают нас еще до того, как мы спустимся на главную дорогу, Караджа. По твоим расчетам, сколько волков мы сможем убить, имея ограниченное количество патронов и учитывая такую темноту? – сказал он с усмешкой, отворачиваясь. – И осталась ли там вообще дорога? Метель не утихает уже несколько часов. Скорее всего, все занесло снегом.

Закрыв глаза, я отчаянно терла лицо, но ничто не могло погасить огонь, бушующий внутри меня. В разгар двадцать первого века мы оказались в занесенном снегом доме посреди леса, отрезанные от мира, без электричества и связи.

– Неужели не нашлось другого места, куда можно было поехать, кроме как сюда! – выкрикнула я, не в силах сдержаться. Убрав руки от лица, я яростно посмотрела ему в глаза, задирая голову кверху из-за разницы в росте. Я понимала, что он не виноват, но ярость, пронизывавшая каждую мою клетку, не желала отступать. – Это ад на земле! Нет ни интернета, ни электричества, ни дорог! Если мы тут умрем, то наши тела никогда не найдут, потому что очень быстро придут наши дорогие друзья, которые с удовольствием сожрут нас и не оставят никаких следов.

Кунт прищурил глаза и пошел в мою сторону.

– Ты надеешься, что от твоих криков и воплей возле двери появится электрический столб? Поэтому ты закатываешь истерику? Я и так тебя понял, ты попала в ловушку и хочешь отсюда выбраться. Но что я должен сделать? Нацепить оленьи рога? Остановить снег? Или провести ритуал со свечами во дворе?

– Если нужно, то проводи! – крикнула я, стиснув зубы от ярости. – Я застряла здесь только из-за тебя! Ты живешь среди волков и шакалов, как безумец. Наверное, ты еще встаешь в пять утра и ходишь на охоту? Или чему тебя научила сельская жизнь? Ах да, прости, это нельзя назвать сельской жизнью, это самый настоящий зоопарк. – Я размахивала руками с такой силой, что в этот раз он действительно схватил меня за запястья, когда я собиралась толкнуть его в грудь, потому что он стоял очень близко. – Даже в зоопарке в Дарыджа нет такого количества животных. Про холод я вообще молчу, – продолжала я, несмотря на то что не могла освободить запястья из его хватки. – Даже если поджечь весь дом и расположиться на этом кресле, в такую погоду все равно не согреться. Посмотри на это! Если из-за жуткого мороза у меня начнется гангрена, моя карьера в медицине будет окончена, так и не начавшись! – В порыве показать ему, до какой степени мои руки заледенели от холода, я высвободила запястья и положила ладони на его руки, затем на плечи, на бицепсы, и поняла, насколько теплая у него кожа.

Она была не просто теплая, а горячая, как пламя. Прикосновения к нему обжигали, словно я подносила руки к огню в камине.

Он с удивлением смотрел на мои руки, прижатые к его мускулам, и в этот момент я осознала, что делаю, и отстранилась от него. Я сделала шаг назад. Уже через несколько секунд я взяла свой гнев под контроль, отвела взгляд и лишь молча глубоко дышала, стремясь успокоиться после недавней вспышки. Мои мысли блуждали, потому что я наговорила всякую чушь.

Сглотнув и взглянув на него из-под нахмуренных бровей, я попыталась разгадать, о чем он думает. Удивление на его лице сменилось чем-то другим; Кунт сделал глубокий вдох и спокойно произнес:

– Я немного пододвину диван к камину, ложись здесь. Я положу достаточно дров, чтобы огонь горел до утра. Это самое теплое место в доме.

Я промолчала. Только кивнула.

– Я принесу одеяло и подушку, – сказал он, направляясь в сторону коридора. Я наблюдала за ним, зная, что он не видит меня. Он провел рукой по волосам и начал массировать шею.

Повернувшись к огню, мерцающему в камине, я вытянула руки и уставилась на свои изрезанные ладони. Что только что произошло? Я была возмущена и просто хотела показать, как мне холодно, но перегнула палку. Как я могла прикоснуться к нему? Этот человек наносил удары моему брату в ту ужасную ночь. Этот человек имел наглость прийти на кладбище и после моих обвинений сказать: «Я убил его», не выразив при этом ни малейших эмоций.

Была только одна причина, по которой я приехала сюда, – пламя, вспыхнувшее во мне из-за Али Фуата Динчера. Искры сомнений, которые появились в моей душе, распалили едва теплящийся прежде огонь, и я приехала сюда, полыхая.

Если все это окажется правдой, я раздую этот огонь еще больше ураганом своего гнева.

Кунт Видар Карьели вышел на ринг той ночью не для того, чтобы убить моего брата, а чтобы сразиться с ним, но это еще не все. Возможно, он не был убийцей, и пока мы были заперты в этом доме и спорили, на свободе мог разгуливать тот, кто действительно виновен в смерти моего брата. Такая вероятность спровоцировала землетрясение в моем сознании, и мою грудь сотрясало от такой ярости, что даже кости хрустели при каждом толчке, а в ушах оглушающе шумело.

Шесть лет. Что могло произойти за шесть лет?

Когда Кунт вернулся с толстым одеялом и подушкой, я потерла лоб и провела рукой по волосам. Положив все на широкий диван, он пододвинул его поближе к камину, как и обещал, и спросил:

– Нужно что-нибудь еще?

– Нет, спасибо, – рассеянно ответила я, взъерошивая волосы. Кунт кивнул и окинул взглядом диван, затем повернулся и пошел в сторону коридора, но я окликнула его: – Кунт.

Он остановился. Сначала повернул голову, а затем развернулся всем телом.

– Слушаю.

Я скользнула взглядом по его каменному лицу, не выражающему никаких эмоций. Зато мышцы моего лица уже болели от того, что я весь день хмурилась. Я сделала глубокий вдох.

– Если бы я могла сегодня посмотреть запись поединка, что бы я увидела? Что на самом деле произошло на ринге?

Может ли быть так, что причиной запрета записи поединка стал тот самый тренер в черном? Ведь именно из-за него изымались газеты с фотографией, на которую он попал.

С другой стороны, все могло оказаться всего лишь нашей паранойей. Этот второй тренер в черном мог просто тренировать моего брата, получать за это деньги и уходить. Например, в том случае, если он не мог официально стать его тренером. Но если причина изъятия газеты и запрета записи крылась именно в этом человеке, наши подозрения были бы обоснованными.

Я стояла прямо у камина, скрестив руки на груди. Красный цвет пламени вновь отразился на лице Кунта, придавая золотистому цвету его глаз еще большую насыщенность. Он повернул голову и уставился в пол, затем закрыл глаза, сделал глубокий вдох и пошел в мою сторону. Не могу сказать, что я не испытывала страх, когда он шел ко мне, делая широкие шаги, но мои черные глаза и слишком строгое лицо не выдавали чувств. В подобных ситуациях никто не мог понять, о чем я думаю или что чувствую, пока я сохраняла контроль над своими руками.

В какое-то мгновение я инстинктивно попыталась сделать шаг назад, потому что подумала, что Кунт мне что-то сделает, но позади меня оказалась мраморная стена камина. Из окна донесся гул, который оглушил меня; я сглотнула. Когда Кунт оказался передо мной, лунный свет, окрашенный в бело-голубые тона, падал на него с одной стороны, тогда как с другой – полыхало багровое сияние пламени камина.

Я смотрела в его золотистые глаза, пытаясь проникнуть в его мысли, узнать, что он задумал, что собирается сделать, но не находила ответов.

– Караджа, – произнес он вполголоса. – Ты же знаешь, что я никогда тебя не ударю?

Я хлопала глазами, сбитая с толку его вопросом. Формально он оставался чужим человеком, я не была с ним знакома. Будучи боксером, он мог поддаваться вспышкам ярости, и если, подобно мне, он терял рассудок во власти гнева, то могло произойти все что угодно. Но, судя по тому, что я успела узнать о нем с утра, он был не таким.

– Не знаю. Ударишь?

– Не ударю, – сказал он низким голосом, глядя мне прямо в глаза. Я поджала губы, но на этот раз промолчала. Я просто наблюдала за его движениями. Проведя рукой по волосам, он осторожно прижал несколько передних прядей, а затем, на мгновение отведя взгляд, словно собираясь с мыслями, вновь посмотрел мне в лицо.

Встав в боксерскую позу и подняв кулаки, он склонил голову; мой взгляд вновь оказался во власти золотистого сияния его глаз. Волна изумления прокатилась по мне, но я молчала.

– Джеб. – Отступив на шаг назад, он выпрямил руку и неспешно направил кулак к моему лицу, сохраняя дистанцию. Затем он снова отступил назад и теперь направил кулак к моему животу, не прикасаясь к нему. – Означает длинный прямой удар в корпус или голову. Но большинство ударов так и так приходится на голову и корпус.

Кунт снова выпрямился и снова встал передо мной. Теперь он вытянул правую руку в направлении левой стороны моего лица, держа кулаки поднятыми. Я следила за каждым его движением, даже не моргая.

– Кросс, – сказал он спокойно, повторив это движение в направлении моего живота. Его кулаки не касались меня и не представляли для меня угрозы; я понимала, что в обычных условиях он действует быстрее и резче. Его действия были похожи на замедленную съемку. Все эти термины я слышала от моего тренера Энсара в спортзале, но мне было интереснее бить по перчаткам на его руках, поэтому я не особо прислушивалась.

– Хук, – продолжал он, на этот раз демонстрируя боковой удар согнутой рукой. Если бы он нанес настоящий удар в полную силу, моя челюсть, скорее всего, уже была бы сломана. Я просто стояла, наблюдая за его кулаками.

Когда он вдруг потянулся к моей правой руке, я в удивлении приподняла брови, но ничего не сказала. Он сомкнул мои пальцы в своей ладони, сжав их в кулак. Я почувствовала дрожь, когда его руки коснулись моих ледяных пальцев, но скрыла это и, подняв голову, посмотрела на него. Он смотрел на мои руки. Подняв мою сжатую в кулак руку и вытянув ее, он сымитировал мой удар, но затем неожиданно уклонился вправо, в результате чего мой кулак прошел мимо его плеча; кулак правой руки, который он вытянул в этот момент, разбил бы мне лицо, если бы он бил по-настоящему.

– Свинг.

Как только он разжал пальцы, моя рука бессильно повисла. Я сглотнула.

Слегка согнувшись, он вытянул кулак, словно собираясь на этот раз ударить меня в область подбородка.

– Апперкот.

– Почему ты все это мне показываешь? – наконец смогла выдавить я.

– Ты же спросила, – ответил он, опуская руки. – Это был девятый раунд, кровь из рассеченной брови заливала лицо, я пропустил несколько тяжелых ударов по корпусу и, как ты и предсказывала, мои швы уже почти разошлись; тем временем твой брат чувствовал себя вполне хорошо. В тот раунд я думал, что он одержит победу в этом бою, но я не собирался сдаваться без борьбы. – Он тяжело вздохнул. – Джеб, правый кросс. Он сбил меня с ног. – Кунт отвернулся на мгновение и уставился в камин. – Кросс, хук, кросс, – произнес он через несколько секунд, как будто мысленно повторил это сто раз, и снова повернулся. Золотистые глаза пристально смотрели на меня. – Нокаут.

Мои губы разомкнулись, и из них вырвалось не простое дыхание, а как будто частица меня. Слезы подступили к глазам, но я заставила себя удержать их.

Я попыталась отстраниться, но Кунт, не раздумывая, схватил меня за плечи и прижал к мрамору камина. Я удивленно встретилась с ним взглядом. Неужели это тот самый мужчина, который всего несколько минут назад не решался прикоснуться ко мне?

– Ты спросила, я тебе ответил, Караджа, – сказал он строгим тоном. Я отвела глаза и опустила голову, избегая его взгляда. Наклонившись и приблизив свое лицо к моему, он продолжил: – Или ты не спрашивала? Давай договоримся с тобой.

– О чем?

– Ты покажешь, что доверяешь мне, – мягко произнес он. Любопытство взяло верх; я подняла голову и посмотрела на него. – Твое доверие должно быть таким же безграничным, как и бездна лжи и обмана, которую мы собираемся раскрыть. Мои победы на ринге будут зависеть от тебя. Я буду побеждать, если ты скажешь мне победить, и я буду проигрывать, если ты скажешь мне проиграть. Если ты снова, как в ту ночь, скажешь мне умереть, я умру.

Он убрал руки с моих плеч, но уперся ладонями по обе стороны от меня, наклоняя голову еще ближе ко мне. Прежде чем я успела разглядеть выражение его лица, на меня устремился взгляд его золотистых глаз, проникающих в самые глубины моей души.

– Но?

– Но ты не будешь смотреть запись поединка, пока это все не закончится. Твои представления о событиях той ночи ограничатся тем, что я рассказал тебе здесь сегодня.

Это какая-то игра? Возможно, он нагло лжет и добивается моего согласия, чтобы не вскрылась правда. Но, с другой стороны, он ничего не выигрывал от этого. Это могла быть просто игра в доверие, которую он придумал. Я почувствовала, как его теплое дыхание касается моего уха.

– Ладно, – сухо отозвалась я. – Я согласна.

– Я должен поверить тебе на слово?

– Что ты хочешь? Флешку?

– Нет, – ответил Кунт. Он опустил руки, а я смотрела ему в лицо, задрав подбородок. – Пусть флешка остается у тебя.

– Ты что, издеваешься? – От неожиданности я невольно ахнула. – А если я посмотрю? Откуда тебе знать, смотрела я или нет?

– Я пойму, – сказал он уверенно и потер подбородок.

– Ты экстрасенс?

– Я пойму, Караджа.

– Что там, на этой записи? Что ты скрыл…

Внезапно взгляд золотистых глаз устремился на меня, прерывая поток моих слов; мне мне оставалось лишь замолчать Скажи все, что думаешь, не молчи, Караджа. Но он говорил о доверии. Когда дело касалось доверия, я не могла не следовать велению своей совести, которая запрещала мне переходить границы, установленные моими внутренними законами.

– Если ты собираешься засыпать меня вопросами с самого начала, то я отвезу тебя на автобусную станцию утром, но в Стамбул ты поедешь одна.

– Ты мне угрожаешь?

– Я хочу, чтобы ты доверяла мне. По-другому дело не пойдет.

– Как будто мы решили начать романтические отношения… – Я раздраженно нахмурилась и отвела взгляд, выражая недовольство. – Доверие не строится на пустых словах, которые ты так легко произносишь. Покажи мне, что ты надежен, и я доверюсь тебе.

– Я собираюсь раскрыть перед тобой всю свою жизнь, но и этого, видимо, недостаточно?

Мои плечи приподнимались и опускались в такт дыханию, а взгляд был прикован к его глазам. Сквозь оконные щели просачивался гул, который, сливаясь с потрескиванием камина, нарушал тишину в доме.

– Мой брат умер, сражаясь против тебя.

– Мою мать застрелил мой отец, Караджа. И никто не говорил ему, что он убийца. Я не направлял ствол пистолета на твоего брата.

Тяжесть его слов придавила меня, заставляя опустить голову; мой взгляд застыл на ткани его черной футболки. Его отец убил его мать? Как это произошло? Почему он не обвинил отца в убийстве? Погрузившись в размышления, я настолько растерялась, что даже забыла, о чем мы говорили. В тот момент, когда я смогла собраться с мыслями, я спросила:

– То есть как это?

– Никогда не сравнивай свою боль с болью других, если ты не знакома с их судьбами, – сказал Кунт, когда наши взгляды встретились. – Да, твой брат умер в поединке со мной, но я его не убивал. Кроме того, если бы ты действительно считала меня убийцей, ты бы сюда не приехала. Отменили автобус, проезжала мимо и прочие обстоятельства – это только отговорки… Не имея машины, ты приехала в горы, одна, в дом к незнакомому человеку, не думая о том, как будешь возвращаться. В порыве эмоций ты помчалась навстречу неизвестности, терзаемая подозрениями, не зная, где правда, а где ложь. Но теперь ты знаешь. У твоих подозрений есть основания.

Скрывая бурю эмоций, разыгравшуюся у меня в душе, я сжала губы. Потому что он был прав. Если бы я действительно считала его убийцей, я бы убила его и плюнула на его могилу и не стала бы тратить время на эти поездки и разговоры. Я бы не просила его вернуться в Стамбул. Проклятье.

– Можешь не доверять мне, – сухо сказал он. – Но сделай так, чтобы я верил в то, что ты мне доверяешь.

– И все?

– И все.

Я задумалась. Чтобы заставить тебя поверить в это, Кунт Видар Карьели, я сначала должна поверить в это сама. Во мне все еще живет та маленькая доверчивая девочка, которую очень легко обмануть. Мне нужно лишь пробудить ее, извлечь из мрачной пучины, в которую она погрузилась.

Для того чтобы ты уходил, когда я скажу уходить, оставался, когда я скажу оставаться, и умирал, когда я скажу умирать, мне необходимо воскресить ту часть себя, которую я убила много лет назад.