Родные стены встретили меня молчанием и темнотой. Полумрак, властвовавший в коридоре, намекал на печальное настроение моей матери: та закрылась в комнате, и через матовые полоски стеклянной двери просачивался бледный свет телевизора. Я все еще в немилости. Неделю назад я сотрясалась бы на пороге маминой спальни, стремясь вымолить прощение. Но сейчас только скользнула взглядом по двери ее комнаты и, скинув обувь, стянула с себя пальто. Хотелось в душ и спать. Лечь в прохладную постель, согреть ее теплом своего тела и заснуть мертвецким сном.

Наша ванная комната белела потрескавшимся кафелем. Зеркало, заключенное в овал пластикового серебра, отразило мое бледное лицо. Белок глаз окрасили ниточки лопнувших капилляров, фиолетовые тени под глазами к ним не очень-то подходили. Я усмехнулась. Вот и чудодейственная кровь. Никакого толку. Отвернувшись от зеркала, бросила одежду на пол и ступила в ванную, позволяя горячим струям смыть с себя этот день… И ночь.

Я вдыхала запах полыни, чей горький цвет, тайное очарование аромата, отчетливо слышалось даже во сне. Мы брели с Фавием по песчаной дороге, вдоль которой тянулись обнаженные деревья. Они были сухими и безжизненными, как и земля, что когда-то, будучи плодородной, позволила им появиться на свет. Шли в тишине, спускаясь с холма. Наши руки иногда нечаянно соприкасались, а ветер поднимал пыль у нас под ногами. Фавий, облаченный в небесно-голубую тунику, шел чуть впереди. На мне было летящее белое платье, перевязанное пояском на талии, которое дарило ощущение легкости и делало походку невесомой. Внизу открывался вид на город, сияющий на солнце белым камнем. Умиротворение и неторопливость витали в воздухе.

– Ты так красив, – вырвалось у меня при взгляде на алебастровую кожу Фавия. – А мне и твоя кровь не помогла преобразиться, – с некоторой завистью протянула я, разглядывая идеальное лицо моего спутника. Уголки его губ немного приподнялись.

– Ни к чему тебе преображение, хотя… – Он изящным движением снял со своей головы венок из цветов, синих, как его глаза, и короновал меня им. Я улыбнулась.

– Ты будешь самой прекрасной на празднике, – заверил меня Фавий. Куда мы шли, мне было неведомо, а потому я полюбопытствовала:

– Что это за место и какой будет праздник?

Фавий повернулся ко мне. Умудренный прожитыми годами взор словно вновь стал мальчишеским, беззаботным взглядом юнца. На губах играла озорная улыбка, столь непривычная для него.

– В честь луны, царицы звездного неба. Во имя той, что даровала нам знания и силу, – спокойно пояснил он.

Время ускорилось, светлый день умирал в алом закате. Когда багрянец растворился в облаках, уступая крадущейся ночи, наш путь закончился у развилки. Пересечение трех неведомых троп, черное небо над нами и сияющий серп щербатой луны.

– Добро пожаловать на праздник, – прошептал Фавий, подступив вплотную ко мне. Я ничего не понимала, рассеянно огляделась. Никого. С быстротой и ловкостью хищника Фавий заключил меня в смертельные объятия. Его приоткрытые губы запечатлели на моих невесомый поцелуй. Собственный пульс грозился меня оглушить, ноги отказывались повиноваться. Касания губ, словно прикосновения лепестков нежного цветка, проложили дорожку чуть влажных следов по моей шее. Внезапная острая боль от вонзенных в плоть клыков выбила из меня слабый вскрик испуга, что обжег мои легкие. Почувствовав, как по коже стекают горячие ручейки покидавшей меня жизни, я плавно погружалась в блаженную темноту.

Проснулась в собственной кровати – в безопасности. За окном хмурилось утро, было еще темно. Откинув удушающий саван одеяла, я вскочила с постели и добежала до ванной, рискуя впечататься в косяк. Поплескав себе на лицо водой, я посмотрелась в зеркало. Мутный после сна взгляд с трудом сфокусировался. Оскверненные краснотой склеры вернули себе белизну, синяки под глазами исчезли, кожа была ровной, гладкой, почти как у Фавия. Пара часов беспокойного сна не могла сотворить с моей внешностью подобное. Причина разительных изменений была определенно в кулоне Луизы, вернее, в его содержимом.

Еще сонная, я прошлепала на кухню, окончательно запутавшись в происходящем. Кофемашины у нас дома не имелось, мама была против «жужжалки, занимающей кучу места», поэтому кофе варили в турке. На часах почти шесть утра. Черная стрелка настенных деревянных часов громко отстукивала секунды, которые отзывались у меня в голове ударами молотка. Снять турку с огня я успела за мгновение до того, как в ней начала подниматься пена. Щедро плеснула холодного молока в кружку, отпила кофе и подошла к окну. На небе едва занималась заря, ночная мгла таяла в предрассветных лучах. Ветер обрывал угасающие листья с деревьев, птицы, не спасшиеся бегством на юг, перепрыгивали с ветки на ветку. Тоскливая картина серых будней, но не думаю, что в Париже будет красочней. А вот опасней – наверняка.

Покинуть страну без новостей о Поле я не могла. Нетерпение сжигало меня, и, поставив кружку на стол, я отправилась на поиски телефона. Куда вчера его положила, не помнила совершенно. Пока я перетряхивала сумку, в коридор выплыла мама. Она делала вид, что меня не существует вовсе. Ежели матушка не надрывает связки, это означает одно: дело совсем плохо. Бойкот расценивался как высшая мера наказания. Собравшись с духом, я сделала глубокий вдох:

– Доброе утро! Может, нам стоит поговорить? Как взрослым? – моя наивная попытка вступить в контакт не увенчалась успехом. Лишь бегло окинув меня безразличным взглядом, мама скрылась в ванной. Да и поделом, пусть потом не спрашивает, куда я исчезла. Оставлю записку. Приняв решение, что лучшим вариантом станет укрытие в своей спальне, я спряталась от обиженной матери, не забыв запереть за собой дверь. Пошел седьмой час, за окном светлело. Поля всегда была жаворонком, и если она в порядке, то трубку должна взять. Набрала номер подруги, который я и без телефонной книги знала наизусть. Динамик пел раздражающую мелодию длинных гудков, и эта лебединая песнь заставляла воображение рисовать страшные картины: Поля в изломанной позе лежит всеми забытая где-то далеко, а рядом захлебывается звонками ее мобильный. Помотав головой, прогоняя навязчивые образы, я еще несколько минут пыталась дозвониться. В социальных сетях подруга не мелькала, в мессенджерах последней датой появления указан вчерашний день, буквально пятнадцать минут после нашего расставания. Будить ранним звонком маму Поли я не стала, но набрала Лешке – он тоже был ранней пташкой, когда-то это их с подругой неплохо объединило. Восприняв теплое дружеское общение как надежду на нечто большее, Лешка решил проявить инициативу, вручив букет полевых цветов. Мечты его были разбиты так же, как и сердце. Горевал он, правда, недолго: их отношения с Полей скоротечно переросли в братско-сестринские.

Лешка тоже не подходил к телефону. Сегодня выходной, он может уже и в электричке сидеть, направившись в Хладное. А может, в другой город. Или вообще шататься по улицам столицы, слушая чириканье птиц да разговоры прохожих. Предсказуемый в своей непредсказуемости.

– Да-да? – наконец отозвался Лешка.

– Привет, я из-за Поли звоню, она пропала с радаров. Светлана Васильевна вся извелась, да и самой уже не по себе становится. Поля тебе ничего не писала? – с каждым произнесенным словом тревога усиливалась, поскольку предугадать ответ друга было просто.

– Не-а. А чего суету наводить? Объявится, это же Поля, – в голосе Лешки особого беспокойства не слышалось. Я упрямо продолжала гнуть свою линию:

– Давай к маме ее зайдем?

На другом конце провода раздался усталый вздох.

– А ты домой ей звонила? Может, нашлась потеряшка?

От возмущения я фыркнула.

– Ты правда так думаешь? Неужели нам бы не сообщили? Светлана Васильевна знает, что мы тоже волнуемся за ее дочь.

– Ну, придем. И чем мы ей поможем?

Я остановилась в середине комнаты, не припоминая, когда начала нервно расхаживать по ней.

– Ты поговоришь с мамой, отвлечешь ее, а я залезу в Полин компьютер.

Лешка отреагировал не сразу.

– Что-что? Куда залезешь?

Мне надоело объяснять одно и то же, поэтому я сообщила ему время встречи у Полиного дома и завершила звонок. Идея про домашний телефон звучала здраво, хотя признавать это мне совсем не хотелось. Осталось подождать каких-то пару часов, и правда о пропаже подруги будет известна. Я в этом уверена.