«Веди меня, пустыни житель,

           Святой анахорет;

Близка желанная обитель;

           Приветный вижу свет.

Устал я: тьма кругом густая;

           Запал в глуши мой след;

Безбрежней, мнится, степь пустая,

           Чем дале я вперед».

«Мой сын (в ответ пустыни житель),

           Ты призраком прельщен:

Опасен твой путеводитель —

           Над бездной светит он.

Здесь чадам нищеты бездомным

           Отверзта дверь моя,

И скудных благ уделом скромным

           Делюсь от сердца я.

Войди в гостеприимну келью;

           Мой сын, перед тобой

И брашно с жесткою постелью,

           И сладкий мой покой.

Есть стадо… но безвинных кровью

           Руки я не багрил:

Меня Творец своей любовью

           Щадить их научил.

Обед снимаю непорочный

           С пригорков и полей;

Деревья плод дают мне сочный,

           Питье дает ручей.

Войди ж в мой дом – забот там чужды;

           Нет блага в суете:

Нам малые даны здесь нужды;

           На малый миг и те».

Как свежая роса денницы,

           Был сладок сей привет;

И робкий гость, склоня зеницы,

           Идет за старцем вслед.

В дичи глухой, непроходимой

           Его таился кров —

Приют для сироты гонимой,

           Для странника покров.

Непышны в хижине уборы,

           Там бедность и покой;

И скрыпнули дверей растворы

           Пред мирною четой.

И старец зрит гостеприимной,

           Что гость его уныл,

И светлый огонек он в дымной

           Печурке разложил.

Плоды и зелень предлагает

           С приправой добрых слов;

Беседой скуку озлащает

           Медлительных часов.

Кружится резвый кот пред ними;

           В углу кричит сверчок;

Трещит меж листьями сухими

           Блестящий огонек.

Но молчалив пришлец угрюмый;

           Печаль в его чертах;

Душа полна прискорбной думы;

           И слезы на глазах.

Ему пустынник отвечает

           Сердечною тоской.

«О юный странник, что смущает

           Так рано твой покой?

Иль быть убогим и бездомным

           Творец тебе судил?

Иль предан другом вероломным?

           Или вотще любил?

Увы! спокой себя: презренны

           Утехи благ земных;

А тот, кто плачет, их лишенный,

           Еще презренней их.

           Приманчив дружбы взор лукавой:

Но ах! как тень, вослед

           Она за счастием, за славой,

И прочь от хилых бед.

Любовь… любовь. Прелест игрою;

           Отрава сладких слов;

Незрима в мире; лишь порою

           Живет у голубков.

Но, друг, ты робостью стыдливой

           Свой нежный пол открыл».

И очи странник торопливой,

           Краснея, опустил.

Краса сквозь легкий проникает

           Стыдливости покров;

Так утро тихое сияет

           Сквозь завес облаков.

Трепещут перси; взор склоненный;

           Как роза, цвет ланит…

И деву-прелесть изумленный

           Отшельник в госте зрит.

«Простишь ли, старец, дерзновенье,

           Что робкою стопой

Вошла в твое уединенье,

           Где Бог один с тобой?

Любовь надежд моих губитель,

           Моих виновник бед;

Ищу покоя, но мучитель

           Тоска за мною вслед.

Отец мой знатностию, славой

           И пышностью гремел;

Я дней его была забавой;

           Он всё во мне имел.

И рыцари стеклись толпою:

           Мне предлагали в дар

Те чистый, сходный с их душою,

           А те притворный жар.

И каждый лестью вероломной

           Привлечь меня мечтал…

Но в их толпе Эдвин был скромной;

           Эдвин, любя, молчал.

Ему с смиренной нищетою

           Судьба одно дала:

Пленять высокою душою;

           И та моей была.

Роса на розе, цвет душистой

           Фиалки полевой

Едва сравниться могут с чистой

           Эдвиновой душой.

Но цвет с небесною росою

           Живут единый миг:

Он одарен был их красою,

           Я легкостию их.

Я гордой, хладною казалась;

           Но мил он втайне был;

Увы! любя, я восхищалась,

           Когда он слезы лил.

Несчастный! он не снес презренья;

           В пустыню он помчал

Свою любовь, свои мученья —

           И там в слезах увял.

Но я виновна; мне страданье;

           Мне увядать в слезах;

Мне будь пустыня та изгнанье,

           Где скрыт Эдвинов прах.

Над тихою его могилой

           Конец свой встречу я —

И приношеньем тени милой

           Пусть будет жизнь моя».

«Мальвина!» – старец восклицает,

           И пал к ее ногам…

О чудо! их Эдвин лобзает;

           Эдвин пред нею сам.

«Друг незабвенный, друг единой!

           Опять, навек я твой!

Полна душа моя Мальвиной —

           И здесь дышал тобой.

Забудь о прошлом; нет разлуки;

           Сам Бог вещает нам:

Всё в жизни, радости и муки,

           Отныне пополам.

Ах! будь и самый час кончины

           Для двух сердец один:

Да с милой жизнию Мальвины

           Угаснет и Эдвин».