29 декабря
Ладожск
Из дневника следователя Савельева
Что ж, настало время уезжать. С утра мы заскочили в следственный отдел, чтобы попрощаться с местными операми, с Иваном Семеновичем Березняком, подписать последние бумаги. Здесь нас застал звонок моего помощника Курочкина.
– Игорь Анатольевич, понимаю, что вы в Ладожске все закончили, но это вам будет любопытно узнать, – возбужденно тараторил Славка. – Мне позвонила подруга Кротовой, та самая Люба. Ей вчера вечером пришло письмо от Анны. Видимо, она отправила его перед самой смертью. Я попросил прислать мне фотографию этого письма, сейчас вам отправлю в мессенджер, посмотрите. Оно многое объясняет.
Пришлось задержаться, чтобы прочитать письмо всем коллегам. Две странички, написанные неровным почерком, раскрывали трагедию одинокой женщины, которую несчастья и гипертрофированная любовь к сыну превратили в чудовище.
Из письма Анны Кротовой:
«Милая моя Любаша! Не знаю, сумеешь ли ты когда-то меня простить, но вот понять и меня, и Вадика никто лучше тебя не сможет…
Ты написала мне, что мой сын – монстр. Но сама знаешь, каково это – жить с изуродованным лицом. Даже тебе, взрослой и уверенной в себе бабе, это трудно. И я всю молодость дурнушкой прожила, натерпелась. А ребенку, который должен был бы расти в любви и заботе родителей, а рос уродцем на руках у матери-одиночки, это и вовсе не по силам и не по разуму. Но для меня мой Вадичка все равно всегда был самым лучшим, самым любимым. Разве виноват он в том, что родился не таким, как все? Что его с раннего детства все вокруг ненавидели и обижали? Что за человека не считали? Что не было рядом отца, который бы воспитал правильно, научил, как место свое в жизни найти? А я, что я могла, дура необразованная? Только любить его, баловать, потакать капризам, делать все, чтобы он радовался…
Понимала я, Любаша, что не сможет Вадик нормально жить вне детского дома. Он же привык, что я всегда рядом. И как бы я его отпустила одного? Куда? А после твоего письма поняла, что дело зашло далеко, что надо его постоянно держать под присмотром. Вот и заперла я сыночка своего в подвале, а, чтобы не скучал, ребятишек к нему приводила поиграть. Не могла ему отказать. Он хоть и вырос, а в душе-то как дитя малое. Вадичка он ведь чего всегда хотел-то? Друзей хотел иметь, чтоб не боялись его, а любили, как других. И кто ж виноват, что дети такие попадались недобрые, непослушные, все норовили убежать от него? Надоедало им играть с ним, они дразнили его, а ведь он такой чувствительный. Потом они плакали и Вадика расстраивали. А он, когда расстроится, становится сильным и злым, как голодный зверь, я и сама боюсь ему под руку попасть. И кто меня осудит, Люба? За любовь к единственной моей кровиночке, за все муки, которые мы с ним пережили?
Ты знаешь, ведь никто меня даже не спрашивал, куда Вадик подевался. Ни соседи, ни в детдоме, ни в поликлинике, куда мы раньше ходили. Был человек – и нет человека, всем все равно. Даже из социальной службы ни разу не позвонили за столько лет. Ни одной живой душе, кроме меня, он не нужен. Все, поди, решили, что он помер давно.
И решила я, что будем мы с ним сами жить так, как получается…
Вот смотрю я на этих детей, которых родители бросили. Нормальные дети, вполне здоровые, многие так вообще и красивые, и смышленые. А растут в сиротском приюте, на всем казенном. Пропадают – так их никто и не ищет, тоже не нужны никому. Я же вот сыночка своего не оставила, выкормила-вырастила, и что ж, потом его как старую куклу выбросить? Ты писала мне, чтобы я его в специальную больницу определила. Да он же там сразу погибнет! Ох, Люба, нет у меня другого выбора, кроме как быть вместе с Вадиком. Боюсь только, Любаша, что сил моих хватит ненадолго. Здоровье подводит, сердце все чаще болит, да задыхаюсь постоянно. Боюсь заболеть и слечь, как бабка моя. Пропадет сыночек без меня в этом недобром мире. А без него жизнь моя теряет смысл…»
Когда я закончил читать, в кабинете повисла тишина. И табачный дым: несмотря на негласный запрет, бывалые сыскари дружно закурили. Наверное, у каждого из нас это был первый опыт, когда мать маньяка фактически признавалась в том, что помогала ему заманивать жертв, скрывать следы злодеяний и сама, по сути, стала таким же маньяком. И все это оправдывала заботой и любовью. Было от чего пойти морозу по коже…
К машине мы шли молча, подавленные и ошеломленные. Даже балагур Мартынов притих. А Вольская даже не пыталась скрыть набежавшие слезы.
– Думаю, что Анна Кротова, как и ее сын, была не вполне психически здорова. – Инга успокоилась, и в ней включился профессионал. – Скорее всего, у нее в анамнезе не только несчастливое детство, но и какая-то тяжелая психотравма, которая помогала ей оправдывать жестокость сына. Она была уверена, что ее ребенок ничего такого не делает, что это просто сложный характер и обстоятельства. Мы видим болезненную созависимость матери и сына, которая привела к столь печальным последствиям.
Я тоже подумал, что отношения между родителями и детьми, какими бы они ни были, играют огромную роль в нашей судьбе. И хорошо, когда мы можем пережить боль, гнев, недоверие и не дать им сломать наши жизни. В этот момент я понял, что больше всего хочу скорее очутиться в Питере, в родительской квартире, чтобы обнять отца и мать и отпустить все свои детские обиды.
Садясь за руль, я вспомнил, как Кира на прощание сунула мне в карман маленький подарок, и на душе стало и грустно, и тепло. Ведь именно благодаря Кире я восстановил отношения с родителями. Достав из кармана куртки ангела с крыльями из белых перышек, я повесил его на зеркало.
– Пусть он принесет нам всем удачу! – Я завел мотор, и машина, набирая скорость, помчалась на выезд из города…
В холле гостиницы в Ладожске Кира то и дело вскакивает с кресла, бросая нетерпеливые взгляды на круглые часы над стойкой администратора, затем на входную дверь. Она распахивается, впуская в теплое помещение облачка морозного воздуха и новых постояльцев. Приезжие шумно отряхивают снег, смеются и громко переговариваются, предвкушая наступающие новогодние приключения на новом месте.
Кира разочарованно вздыхает, снова садится, раскрывает сумочку и проверяет, не пропустила ли она звонок. Но мобильник молчит.
Народ прибывает, на Киру никто не обращает внимания. Устав от суеты и ожидания, она резко встает и решительно направляется к лестнице. Зеркало на стене отражает ее хрупкую фигурку в облегающих черных брюках и белом пушистом свитере. Вот и первые ступеньки. Но она не успевает сделать шаг, как чья-то крепкая ладонь опускается на ее плечо. Еще не обернувшись, Кира ощущает энергию человека, стоящего за спиной, чувствует запах его дорогого парфюма. Она очень хочет взглянуть ему в лицо, но так же сильно боится это сделать.
– Не убегай от меня, мой ангел. – Мужчина разворачивает ее и, улыбаясь, притягивает к себе.
Кира нерешительно поднимает глаза, вглядываясь в такие знакомые, такие родные черты, голубые глаза, родинку на переносице. Сомнений нет – перед ней Борис Левандовский, которого она уже больше года считала погибшим. В душе поднялась такая буря эмоций, от злости до восторга, от стремления расцарапать ему лицо до желания утонуть в объятиях, что Кира едва держалась на ногах. Тысяча вопросов рвались с ее губ. Но Борис, как и раньше, заглушил их поцелуем, подхватил ее на руки и понес по лестнице вверх, что-то нежно шепча на польском.
Дверь в номер захлопнулась за ними со звуком, похожим на выстрел. А может быть, на залп праздничного салюта. Им так много надо было сказать друг другу…
Через заснеженный зимний лес сквозь налетающую поземку ведет машину Аркадий Мельников. Время от времени он бросает взгляд в зеркало заднего вида, чтобы проверить, как там детвора. Филю укачало, и он задремал. Тимур, забросавший Аркадия вопросами об автомобилях, тоже притомился и замолк.
Только Лиза не спит и смотрит в окно. Из-за облаков, которые разогнал ветер, выходит полная луна, освещая укутанные снегом поля, темный лес и дорогу. В лунном свете Лиза замечает одно облачко, похожее на летящего по небу ангела. Девочка улыбается, незаметно машет ему рукой и, повернувшись к Нине, тихо шепчет: «Мамочка»…
Спасибо за выбор нашего издательства!
Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.