В студенческую столовую я захожу неспешным шагом, девочек замечаю сразу же. Сажусь за столик, так ничего себе и не взяв. Аппетита нет. После вчерашнего инцидента с Витей чувствую себя отвратительно, так стыдно мне давно не было. Руки чешутся написать ему еще раз, извиниться. Но умом понимаю, что ему мои извинения до одного места. Не нужно это все. Хоть Витя временами и глупый, но в большинстве своем он очень умный парень. Хороший. А хорошим людям жить сложнее всего.

За столиком идет бурное обсуждение сложных и запутанных отношений Любы и Валеры. Парня в очередной раз бросила девушка, а теперь еще и установила какое-то дерьмовое правило. Но я более чем уверена, что Люба будет первой, кто это правило нарушит. Пусть она и строит из себя неприступную крепость, но стоит лишь постучаться кому-то с именем «Валерий Степанов», как все рухнет. Время от времени вбрасываю какие-то фразы для поддержания диалога, но большую часть времени молчу. Настроения болтать у меня тоже нет. Приходится делать вид, что все хорошо, чтобы избежать ненужных вопросов. Не стоит никому знать, что у меня на душе. Это мои мысли, мои проблемы. Только мои.

От общего разговора меня отвлекает звук пришедшего сообщения. Открываю вкладку, и улыбка сходит с губ. Дома скандал – Толик подрался и пришел домой с синяками. Еще и от Жорика отхватил за изорванную форму. Одна из близняшек пишет, что я срочно нужна дома, потому что, еще немного, и скандал перерастет в то, чем обычно заканчиваются у нас такие мероприятия, – Жорик начнет пить настойки, а потом читать нотации и заниматься рукоприкладством. Зоя сегодня на смене, так что всем этим придется заниматься мне. Боковым зрением вижу, как ко мне тянется светловолосая макушка, и ударяю любопытную Янину по кончику носа. Хоть она и знает некоторые нюансы моей жизни, даже хранит данные счета, но посвящать в подробности ее не хочу.

Со следующей пары я ухожу. Быстрым шагом бегу на ближайшую остановку, а оттуда на автобусе мчу домой. В доме, в котором я провела большую часть жизни, стоят крики. В основном кричит Жорик. Когда я вхожу в прихожую, то до меня доносятся всхлипы младших, которые сегодня остались дома из-за выходного в саду, обрывки фраз близняшек, которые как-то пытаются защитить Толика от «отца». Тот же рвет и мечет, бьет себя кулаком в грудь, кричит, что у него не могло быть таких тупых детей и вообще мы его не заслуживаем.

Это все спорный вопрос, но сейчас мне нужно отдышаться. Еще секунда перед тем, как то, что я так не люблю, снова начнется.

– Ох! Приперлась! Ты погляди на нее! – Жорик замечает меня первым. – Защитница явилась!

Кажется, что все застывают. Даже Толик, у которого под глазом уже синеет фингал, замолкает. Он поднимает на меня взгляд и быстро отводит его в сторону. Сразу же после того, как видит мой кроткий кивок.

– А ты куда пошел, а?

– Отстань от него. Лучше бы поддержал, а не кричал, – останавливаю я Жорика, когда тот спешит догнать Толю в его комнате.

– А ты кто такая, чтобы учить меня, как воспитывать детей, а?

Жорик быстро меняет цель своих криков и теперь обращает все внимание на меня. Прожигает затуманенным взглядом. Мира уводит младших в нашу комнату, и я остаюсь с Жориком одна. Как всегда. Я привыкла к этому. Как старшей, мне нужно защищать остальных и принимать весь удар на себя.

– Говорил я Зойке, что из тебя выйдет дурная девка. Так нет же. Жалко ей стало! Родная мать отказалась, так мы подобрали. Мы подобрали тебя, Тинка, словно щенка. Дали тебе все, и вот как ты нас благодаришь? Потакаешь! Учишь уму-разуму, хоть ты сама ничем не лучше. Безмозглая девка! – плюется словами, слюна брезжит из губ, и Жорик вытирает тонкие губы тыльной стороной ладони. От него уже несет перегаром, запах дешевых сигарет неприятно щекочет нос.

Мне остается только терпеть. Как всегда. Он покричит и перестанет, успокоится и уйдет пить в кухню в одиночестве. Потом проспится, и утром все будет так, как всегда. Ничего не изменится. Главное, его не трогать, вот и все.

Эти слова я слышу из раза в раз, и они больше не так сильно ранят меня, как впервые. Тогда я долго плакала, уткнувшись лицом в подушку, сейчас же они не приносят того эффекта, на который надеется Жорик.

– Думаешь, ты кому-то нужна, а? Никому! Твоя мамка и то бросила тебя, чтоб не позориться. Сама сейчас живет припеваючи. Видела? Морда ее во всем городе светится, и не вспоминает о тебе. У нее другие дети. Хорошие, умные. Правильные. А ты? Ты испорченная девка, Тина…

Жорик заносит руку, и я лишь чувствую, как мозолистая ладонь касается моей щеки. Кожа жжет, а на глаза грозятся навернуться слезы. Но я не должна плакать. В этом доме запрещены слезы. Это первый признак слабости и насмешек со стороны Жорика.

– Иди проспись, – тихо прошу и вздергиваю подбородок. Я не дам ему увидеть то, как мне больно.

– Тупая. Такая же тупая, как и твоя мать! – Он сплевывает. Вытирает руку, которой ударил, о растянутую штанину и уходит, покачиваясь, в сторону кухни. Все, самое страшное позади. Теперь он будет пить, пока не уснет или не придет Зоя со смены.

Перед тем как зайти в спальню, я ухожу в ванную и умываюсь ледяной водой. Щека горит, небольшая ссадина жжет. Наношу мазь и лишь после этого иду в комнату. На моей кровати, прижавшись друг к дружке, сидят младшие – Оленька, Степка и Костик. Пусть он уже и школьник, считает себя взрослым, но сейчас выглядит ничем не старше Степки. Такой же напуганный, нижняя губа предательски дрожит.

– Он снова это сделал, да? – Мира поднимается с деревянного стула и подлетает ко мне. Тянется к щеке, но я осторожно убираю ее руку.

– Все в порядке.

– Тина, так нельзя. Надо уезжать. Это все нельзя так оставлять.

– Да? Уехать и оставить вас тут одних? – спрашиваю, и она замолкает. Знает же, что я никогда их не брошу, пока не придумаю, как вырваться из этого дома всем вместе.

Если бы только в опеке у Зои не было подруг, мы бы давно справились, а так… остается надеяться лишь на чудо.

– Мы есть друг у друга, Тина. Мы все вместе против всего мира, помнишь? – Влада кладет голову мне на плечо.

– Вместе против всех.

Сажусь на кровать, и ко мне, словно котята, подползают младшие. Оленька забирается на колени, а мальчишки прижимаются по бокам. Постепенно те засыпают. Так происходит всякий раз после подобных ссор. К Толику я обещаю себе заглянуть позже, сейчас с ним Влада. Поможет обработать раны, поговорит и успокоит. Она девочка способная, справится.

Лишь уложив младших на кровать, плечом к плечу, укрываю их одеялом, а сама сажусь на пол. Мира к этому времени уходит к репетитору, которого мы оплачиваем пополам.

Пальцы сами тянутся к телефону, а потом набирают в поисковике нужную фамилию и имя.

Антонина Старынкевич.

Сейчас у нее уже другая фамилия. Красивый, насколько это возможно, пятидесятилетний муж, трое взрослых детей, две собаки и одна большая рекламная кампания, последствия которой я вижу изо дня в день на баннерах города. Эта женщина смотрит на меня с высоты вторых этажей, улыбается и говорит, что поможет нашему городу быть лучше. Но это не самое интересное. Ее слова в одном из интервью:

– Я люблю своих детей. Каждого из них. Не представляю, как вообще раньше жила без них. Они – это частичка меня, и я сделаю все, чтобы они росли и ни в чем себе не отказывали.

Эту фразу я запомнила. Она любит их, но не меня. И сделает все для них, но, опять же, не для меня.

Мне просто не повезло.

Я родилась в неудобное время, от ненужного мужчины. И если моя биологическая мать живет дальше припеваючи, то я теперь расплачиваюсь за ее ошибки. Ее, но вовсе не мои.

Высокая брюнетка, которая в свои тридцать шесть может составить неплохую конкуренцию моим сверстницам. Яркие голубые глаза и родинка на щеке, мелодичный голос и непомерное чувство стиля. Эта женщина идет по жизни с улыбкой, с присущей ей грацией.

А я… я продолжаю пытаться выжить.

У нас с ней мало сходства, и, скорее всего, внешне я была бы папиной дочкой. Если бы он у меня был.

Пролистываю ее фото с семьей. С мужем и детьми – старшим сыном от первого брака ее супруга и двумя младшими совместными. Эту фотографию я как-то сохранила на телефон и каждую ночь перед сном буравила взглядом. Представляла себя там, рядом с ними. В красивом вечернем платье, с золотыми сережками в ушах и маленьким медальоном на шее. Я бы даже надела каблуки для такого случая. Но это были лишь мечты. В реальности все обстоит так, что эта женщина не хочет меня видеть. У нее другая жизнь и для ошибок молодости в ней нет места.

В ней нет места для меня.