Мы с Японцем прекрасно понимали, что образ военного духовенства в первые месяцы СВО нуждался в усиленном продвижении: обществу, армии, руководству страны на разных уровнях было необходимо подробно пояснить, а главное – показать на реальных примерах, почему священник на войне жизненно необходим. Как это сделать в информационную эпоху? Понятное дело, что через СМИ и социальные сети. Так появилась идея целой череды проектов: от цикла фоторепортажей до документальных фильмов. Одним из первых шагов был специальный репортаж «Боевые отцы», который вышел в эфир «СПАСа» осенью 22 года. Он рассказывал о священниках-добровольцах, которые первыми направились в зону СВО. В лицах священников, оставивших свои приходы и направившихся буквально в неизвестность, читалось нечто удивительно глубокое и непостижимое. Мы просто ездили с батюшками по подразделениям и снимали, как они молятся вместе с бойцами, совершают таинства и просто говорят. Это был не столько рассказ о самих священниках, сколько о тех изменениях, которые происходят в душе бойцов после соприкосновения с ними. Не знаю, как это объяснить, но у многих меняются глаза. У военных, особенно вернувшихся с боевого задания, они обычно очень тусклые, потемневшие. Сказываются, безусловно, и усталость, и тот ужас, с которым часто приходится сталкиваться на войне. Но после молитвы, исповеди и причастия они как будто протирают сажу с лица и вновь смотрят живыми, иногда буквально детскими глазами. Материал получил огромный отклик – и мы с Японцем поняли, что на подобные истории существует колоссальный запрос. Мы обязаны рассказывать не столько о ходе боевых действий, сколько о том, что происходит в душе человека, оказавшегося в их эпицентре. Задача для журналиста чрезвычайно сложная – тут надо не просто увидеть и пересказать, а попытаться заглянуть в самую глубину человека. Наращивая количество небольших историй в виде текста и видео в социальных сетях, мы готовились к съемке полномасштабного документального фильма. Над названием думать не пришлось. Священная война – это самое точное название для того, что происходит в зоне СВО, как бы сложно подчас ни было уловить подлинный смысл этого выражения.

Ведь война – пожалуй, одно из самых сильных потрясений, заставляющих человека задуматься о духовных вопросах: добре и зле, жизни и смерти, смысле и того и другого. Любой начинает размышлять и о самой войне: на чьей стороне правда в конфликте, какая война – Священная, а какая – проклятая. Понять это можно, только на войне оказавшись: пройдя по окопам, посмотрев в глаза солдат и поговорив с ними о самом важном.

К моменту съемок зимой 2023-го священники присутствовали уже на разных участках фронта. Количество их хоть и подросло, но было недостаточным: единовременно в зоне боевых действий находилось не более двадцати.

А по мере хода боевых действий потребность в них только возрастала, особенно на фоне тяжелых потрясений осени 2022-го, когда мы оставили Херсон и почти всю Харьковскую область. Все большему число военных хотелось исповедаться, причаститься и просто выговориться, ну и конечно – узнать, в чем заключался духовный смысл происходящих событий.

Даже короткая поездка в зону СВО меняет человека навсегда: у многих начинается «Донецкий синдром», главная черта которого – желание вернуться туда, где решается судьба всего русского мира.

В очередную командировку для съемки фильма мы поехали вместе с двумя удивительными людьми: одновременно очень разными и чем-то неуловимо похожими. Отец Киприан Бурков – заслуженный человек, настоящая живая легенда. Герой Советского Союза, ветеран Афганистана, получил там тяжелое ранение, потерял обе ноги ниже колена, вернулся и не скис, а сделал сначала политическую, а потом предпринимательскую карьеру. И, не удовлетворившись ни тем, ни другим, стал монахом. И обрел, как сам говорит, подлинную радость. Всю дорогу в Донецк я ехал с отцом Киприаном в одной машине: мы гнали сразу несколько штук в разные подразделения, которые тогда очень нуждались в дополнительном транспорте. Путь для меня прошел незаметно за увлекательным и очень глубоким разговором: говорили об истории, вере, поиске Бога и непростом пути отца Киприана в храм через увлечение эзотерикой, искушения богатством и властью. Быть советником президента, депутатом Госдумы, долларовым миллионером – и стать монахом. Много ли таких людей у нас сегодня? Отец Киприан дружил с погибшим отцом Михаилом Васильевым и прекрасно осознавал важность присутствия священников в армии. Поэтому, когда я предложил ему отправиться в такую непростую поездку, он сразу же согласился. Я тогда еще подумал: «Как у него это получится, на двух-то протезах?» Но довольно быстро выяснилось, что отец Киприан с легкостью даст фору любому из нас, годящихся ему в сыновья. Он даже сменил меня в дороге и несколько часов ехал за рулем, управляя автомобилем как профессиональный водитель.

Вторым героем моего фильма стал отец Георгий Шабалов – выпускник Московской духовной академии, после рукоположения он был направлен служить в храм Иоанна Кронштадского в Головине на севере Москвы, прихожанином которого я являюсь. Как-то после службы он подошел ко мне и попросил взять его в очередную командировку. Помню, меня на секунду кольнуло тогда: «Такой молодой! Может, не стоит?», а с языка вместо сомнения слетело быстрое согласие при условии, что матушка его отпускает. В следующий воскресный день они подошли уже вместе с Екатериной, так зовут замечательную и совсем юную супругу моего друга.

– Андрей, я отпускаю отца Георгия с вами на СВО. И буду за вас молиться!

– Ну раз так, то деваться некуда!

Мне тогда почему-то стало очень радостно и спокойно, хотя брать с собой молодого отца двух маленьких девочек не в самое безопасное путешествие казалось так себе задумкой.

Как бы то ни было, задумка родилась сама собой: фильм-путешествие о двух проповедниках, решивших отправиться в зону СВО.

Апостолы выходили на проповедь по двое: часто один старше и опытнее, а другой – моложе и активнее. Так и сегодня на передовую отправились опытный воин и инок и молодой священник.

Пересматривая эти кадры сегодня, удивляюсь, как много подразделений мы успели посетить за совсем короткий срок – неделю с учетом дороги. И съемки получились удивительные, насыщенные образами, неожиданными парадоксами. Все осложнялось еще и довольно сложными условиями донецкой зимы: то снег, то слякоть, многие дороги в крайне плачевном состоянии. И путь наш, как и повествование в фильме, начался с подразделения «Русь», стоявшего тогда на Авдеевском направлении. С кого еще начинать, если не с тех, кто стал первыми в семействе подразделений с именами святых? Нужно отдать должное их удивительному комбату с позывным Абхаз. В «Руси» еще летом 2022 года появился первый военный священник-доброволец отец Дионисий, а через несколько месяцев его трудами и при финансовой поддержке блестящего музыканта и волонтера Петра Лундстрема в обычной комнате в одном из неприметных зданий на окраине Донецка заложили окно, поставили простенький деревянный иконостас и престол. Оказалось, что, заложив кирпичами физическое окно, бойцы «Руси» открыли окно в мир духовный. Домовый храм стал единственным помещением, где война не ощущалась, – часто там зажигали ладан, на стенах висели иконы, которые передавали зрители и подписчики телеканала «СПАС». Помню, как-то меня поразил один эпизод. Вечером, возвращаясь с Авдеевского направления, мы решили заехать к Абхазу попить чаю и просто что-то обсудить. Проходим постовых, поднимаемся по лестнице и мимо храма идем в штаб. И тут нам открывается удивительная картина – комбат и несколько десятков бойцов размеренно читают вечерние молитвы перед иконами. Так, как будто делали это всю жизнь. Абхаз, понятное дело, человек воцерковленный, давно живший верой по-настоящему. Но ведь для кого-то из его бойцов это могла быть первая молитва за всю жизнь! Важно отметить, что никто не загонял солдат насильно в храмы «для картинки». Если были те, кто по какой-то причине не хотел принимать участие, их отпускали по казармам. Тем ценнее было вглядываться в лица тех, кто приходил помолиться добровольно. «Невольник – не богомольник», так говорит народная мудрость.

Наша съемочная группа часто приезжала со священниками – поэтому и в храме было всегда многолюдно. Кто-то обязательно хотел исповедаться, причаститься или просто созрел для серьезного духовного разговора. Были и те, кто решил креститься. Отец Георгий покрестил бойца с именем Игорь уже в первую свою командировку. Тихий, скромный мужчина из местных, лет под пятьдесят. Помню, как комбат подвел его к нам и сказал: «Вот, человек готов». Покрестив его, отец Георгий записал «воин Игорь» в свою красивую книжечку-помянник, в которой хранятся имена всех, за кого священник молится в храме и доме.

Тогда же отец Георгий впервые привез в зону СВО удивительную икону Георгия Победоносца с частицей мощей этого покровителя русского воинства. Ее написал друг и сослуживец отца Георгия, с которым они вместе прошли срочную службу в армии, по имени Владимир Островский. Японец, когда впервые увидел икону, очень удивился. Наш донецкий друг очень почитает святого Георгия, но никогда не видел такую иконографию: на доске был изображен лишь лик великомученика: без оружия, коня и попираемого змея. Только спокойные, решительные и вместе с тем смиренные глаза – главная и, пожалуй, единственная настоящая отличительная черта настоящего воина. Можно накупить самую технически совершенную амуницию, накачать мышцы, отрастить бороду и увешаться грозными шевронами. Но такой взгляд человек приобретает только в боях и страданиях. Он является отражением духовного опыта. И Японец, бывалый воин и тонко чувствующий философ, сразу это считал. Это та самая икона, которая замироточила в день освобождения Авдеевки в феврале 2024 года. Этот эпизод будет описан отдельно.

На бойцов прибытие отца Киприана и отца Георгия произвело неизгладимое впечатление. Перед общей молитвой молодой московский священник сказал донецким резервистам удивительные слова: «Святые и мы сегодня – в одном строю». И кто-то из бойцов ответил ему: «Святая Русь». Этот эпизод я просто не мог не вставить в документальный фильм – в нем было то главное, что мы искали и хотели в первые месяцы СВО доказать: воинам чрезвычайно важно чувствовать связь времен. Уже тогда стало понятно, что у подразделения как живого организма обязательно должно быть сердце. И если мозг подразделения – это штаб, то сердце – однозначно храм или молельный уголок.

После молитвы Японец куда-то отъехал, и за нами был закреплен Колос.

– Что бы вы хотели посмотреть, с кем пообщаться?

Отец Киприан, к которому половина военных обращалась по его иноческому имени, а половина – по званию, «товарищ полковник», улыбнулся и заговорщицки произнес:

– А свозите нас на линию боевого соприкосновения!

Все немного смутились. От полковника, инока, еще и на протезах, ожидали просьбы пообщаться с командирами, показать, возможно, знаковые места города, а тут – передовая.

Колос немного замялся и уставился на ноги отца Киприана:

– А вы точно сможете там по окопам ходить?

– За это не беспокойтесь, я на протезах и с парашютом прыгал!

– Что ж, как скажете.

Колос пошел в штаб, быстро доложил командирам, что «высокие гости» хотят не чаю, а в окоп, и быстрой походкой прошел мимо: «Сейчас подгонят машину».

Мы надеваем бронежилеты и каски и быстро выбегаем: медлить в таких условиях нельзя, можно в любой момент попасть в поле зрения вражеской разведки, выдать место расположения подразделения и просто погибнуть. Мы тогда еще не очень хорошо ориентировались в Донецке и его пригородах. Это сейчас, пересматривая документальные кадры, я понимаю, что мы выехали в сторону н. п. Пе́ски (донецкие ставят ударения на первый слог), в сторону Водя́ного (вновь необычное для московского уха ударение на я). Тогда каждая минута в буханке по мере приближения к линии нашей обороны казалась целой вечностью – о таком количестве вещей я успевал подумать и, конечно, помолиться.

Приехали. Колос выскакивает первым и четко и отрывисто командует: «В колонну по одному, держим дистанцию». Дистанцию необходимо держать, чтобы в случае ранения (от мины или сброса с БПЛА) из строя вышла не вся группа и у остальных была возможность помочь раненому.

Проходим дачный поселок «Жабуньки» – ранее передний край, который описывал в своих книгах Макс – Владлен Татарский. Понимаю, что это уникальные кадры, подскакиваю к Колосу вместе с оператором Димой Борисовым и только успеваю выпалить: «Снимай». За те несколько минут, что мы шли быстрым шагом через разбитый поселок, Колос успевает на камеру рассказать, какие бои здесь шли:

«В августе месяце к нам приехали ребята с 11-го полка, контрактники. Именно с этих позиций они пошли вперед по лесопосадкам под прикрытием танков и артиллерии. Наши ребята прикрывали. Метр за метром, со стороны «Вольво-центра» (читатели Владлена Татарского должны помнить этот опорник. – Прим. авт.), со стороны взлетки. Некоторые позиции, например позицию «Хаб», очень укрепленную, вооруженные формирования Украины сами взорвали и отошли. Просто не видели смысла в обороне».

На момент съемок от этой точки до линии боевого соприкосновения было не больше одного километра. Тогда, осенью-зимой 22–23-го, противник еще не был так обильно насыщен FPV-дронами, основная угроза исходила от минометов, ствольной артиллерии и РСЗО, а значит, попасть на «передок» было относительно легче, чем в 2024 году.

Приехав из мирной и благополучной Москвы, не сразу веришь, что руины вокруг Донецка – не декорации к остросюжетному фильму, а некогда мирные кварталы и поселки. Название позиции «Дачи», остовы домов, заборы и плодовые деревья – все говорило о том, что в этом северном предместье столицы ДНР совсем недавно люди отдыхали в дачный сезон, жарили шашлыки, сажали цветы и овощи, кто-то, возможно, жил круглый год, предпочитая загородный уют шуму промышленного мегаполиса. А теперь – только промозглый степной ветер гуляет по развалинам и вновь «гремит недальний бой», в любой момент рискующий стать нашим боем.

Спускаемся в окопы. В блиндажах сухо, чисто, насколько это возможно – уютно. Кровати аккуратно заправлены. У профессионально вмонтированной в угол буржуйки спит, свернувшись клубком, небольшая собачка – наряду с котами верный помощник солдат в борьбе с вездесущими грызунами. Смотрю на буржуйку, и откуда-то из детских уголков памяти всплывает еще одна песня военных лет: «Бьется в тесной печурке огонь». Удивительно талантливые тогда были авторы. В одной детали раскрывали целый мир.

В блиндаже нас встречают бойцы «Руси», удерживающие эти рубежи: Юрик и Монгол. Лица уставшие, но парни явно нам рады. Когда целыми днями находишься в окопе, нервная система находится во «взведенном положении», постоянно напряжена, и любая новость, любой новый человек – это возможность хоть ненадолго переключиться. Говорим с ними о том, что для них слышится в слове «Русь». Сразу звучат слова «родина», «колыбель», «славянство». По дороге на позиции мне сказали, что парни недавно успешно выполнили боевую задачу: остановили продвижение танков противника. На мой вопрос о том, как это было, Монгол улыбнулся, поправил каску и начал четко, без лишних эмоций рассказывать:

«Мы заступили на боевое дежурство, в 16:00 начался прорыв противника. Я был старшим группы. Увидел выехавший танк. Я удивился, можно даже сказать немного растерялся. Но собрал, как говорится, волю в кулак, взял РПГ и нанес ему выстрел по башне. Он остановился. Я еще разочек лупанул, чтобы, как говорится, наверняка. Потом выехал еще один танк. Я по нему выстрелил, но вреда не нанес. Он включил заднюю скорость и уехал. После этого мы заняли более выгодную позицию, чтобы лучше держать оборону. Техника вражеская была спалена».

Сколько таких и аналогичных историй мы слышали в выпусках новостей за эти годы? Но именно эта врезалась мне в память. Потому что мне рассказывал о ней человек, совершивший это, находясь в непосредственной близости от места боя. Военному журналисту важно быть на месте не столько для того, чтобы снимать события, сколько для общения с людьми. Необходимо смотреть в глаза, слушать голос, следить за мимикой – одним словом, напитываться. Только когда пропускаешь все это: и место, и людей, и события через сердце, можешь создать по-настоящему качественный, глубокий продукт. И обязательно нужно обращать внимание на мелочи, детали. Из них и создается та самая объемная картинка и эффект присутствия. Вспомним книги Макса – Владлена Татарского; я как раз всегда обращал внимание на обилие деталей. Именно благодаря вниманию к ним, а также искрометному юмору, Макс и стал серьезным писателем.

На мой вопрос о том, что происходит в голове во время боя, Монгол ответил не задумываясь: «У тебя исчезает страх. Ты думаешь только о том, чтобы своими действиями ты не подставил товарищей. Чтобы ты помог им сохранить свою жизнь».

– Приходилось молиться во время боя?

– Да, я тогда молился. Вера, она всегда поддерживает. У нас тут все православные, все крещеные.

– Чем вы, парни, занимались в мирной жизни?

Юрик широко улыбнулся и даже развел руками, как будто хотел рассказать какую-то небылицу:

– Я судебный пристав.

Монгол улыбнулся только глазами:

– А я сварщик.

Судебный пристав и сварщик жгут танки, сидя в одном окопе.

В том же самом блиндаже я решил записать интервью и с отцом Киприаном. Он как человек с большим военным опытом мог дать самую точную оценку времени и месту, в котором мы находились.

– Отец Киприан, что вы чувствуете как человек военный, находясь в этом недекоративном блиндаже?

– Я бы хотел оказаться на первой линии. Не ради праздного любопытства, просто пообщаться с ребятами. Потому что считаю, что важно быть там, где ребята находятся в серьезной опасности. Легко изучать войну по книжкам. Но по-хорошему надо побывать под пулями, чтобы рядом повзрывалось. Это полезно. Возможно, кому-то мои слова покажутся абсурдными, но трудности ведь укрепляют и закаляют. И для ребят самое важное, когда они находятся на переднем крае, видеть, что к ним приезжают, не забывают о них. А еще я здесь испытываю чувство радости. Я очень рад, что оказался здесь. Не по своей воле, но по Божьей. Для меня это все очень близко, я воевал в Афганистане и хорошо понимаю ребят. Насколько им важно внимание, поддержка со стороны священников, журналистов, добровольцев.

После этого разговора в нашем фильме режиссер монтажа Инесса Межевалова поставила один из самых пронзительных кадров, который мне довелось видеть за время работы в зоне СВО. Мы отвлеклись буквально на секунду – и отец Киприан куда-то ушел. Не обнаружив его ни в одном из блиндажей, мы вылезли из окопа и увидели его идущим по дороге в сторону противника. То ли не сразу разобрался, куда он идет, то ли решил воплотить в жизнь желание оказаться на первой линии. Зимняя донецкая степь, лишь немного присыпанная снегом, размытая грунтовая дорога. То где-то вдалеке, то совсем близко гремит наша и вражеская артиллерия. На моей голове установлена экшн-камера, снимающая видео от первого лица. В сторону ЛБС по простреливаемой грунтовке неспешно идет высокая стройная фигура отца Киприана. На ветру развевается подрясник и длинная седая борода. Его образ дополняет легкий черный бронежилет, который я подыскал специально для него. Я зову отца Киприана: «Батюшка, там меньше километра до линии боевого соприкосновения». Он спокойно разворачивается и говорит: «Так вроде оттуда стреляют» – и показывает за мою спину. Я улыбаюсь: «Так это наши. Спускаемся в окоп».

Есть в этой непродуманной сцене какая-то трогательная красота. Мне очень понравилось одно меткое выражение: «При съемке художественного фильма режиссер – бог, при съемке документального Бог – режиссер». Действительно, не раз мне приходилось удивляться тому, как удивительным образом Чья-то рука в нужный момент поворачивала мою голову, чтобы запечатлеть что-то очень важное или красивое.

Для отца Георгия это был первый опыт нахождения в непосредственной близости от «нуля». Быстрыми перебежками мы возвращаемся назад к автомобилю. Он делится со мной на камеру первыми эмоциями:

– Здесь чувствуется дух иной совершенно, дух войны. Слышишь и прилеты совсем близко, и работу нашей артиллерии.

– Как молитва тут?

Сосредоточенное лицо молодого священника вдруг расцветает в улыбке.

– Молитва тут другая совершенно. Пока едешь на буханке, только и молишься, просишь, чтобы все слава Богу было. А то ведь автомобиль передвигающийся легко заметить. Мы тут ходячая мишень, особенно духовенство.

Действительно, мне неоднократно доводилось слышать, что для противника приоритетными целями являются военные медики, военные корреспонденты и военные священники. Те, кто по идее и оружие-то в руках не держит (или почти не держит, если речь о медиках). Дело в том, что присутствие медика, священника и военкора очень сильно сказывается на морально-психологическом состоянии военнослужащих. Напротив, их гибель имеет самый тяжелый эффект.

Отец Георгий продолжает:

– Священники здесь очень нужны, это чувствуется. Мы сейчас общались с артиллеристами. Мне один из них говорит: «Я четвертый раз за восемь лет вижу священника». И для него это что-то особенное. И благословения попросил, и молитв попросил. Для него это целое событие.

Возможно, в мирной жизни у того бойца и не было особенной потребности поговорить со священником. Но тут она появилась, сформировалась в конкретный запрос. Личный пример бесстрашия военного духовенства и его самоотверженности – лучшая проповедь. Уже давно замечено, что чем ближе к линии боевого соприкосновения – тем меньше среди воинов попадаются люди неверующие.

Духовный разрез специальной военной операции стал очевидным для подавляющего большинства как военных, так и мирных граждан нашей страны. Перед лицом опасности, внешней и внутренней, Россия возвращается сама к себе, к своим духовным истокам. Видимым доказательством этого является повсеместное использование стяга со СПАСом Нерукотворным нашими бойцами. Древнейшее боевое знамя нашего народа, так же известное как Русская Хоругвь, встречается на технике, в расположениях, блиндажах, на шевронах бойцов. Сколько бы их ни изготовили, военные просят еще. Возможно, что на линии боевого соприкосновения сильнее чувствуется присутствие духовного в нашей жизни, и многие военные инстинктивно тянутся к Богу как к Отцу, Защитнику и Полководцу. Поэтому так важно, чтобы кто-то духовно опытный мог подсказать им, как правильно смотреть на нынешние события и на свое место в них. Наблюдая за тем, как отец Киприан общается с бойцами, слушая его, я поражался, насколько точно этот невероятный человек знал, что именно нужно сказать бойцам. Мне запомнился его рассказ о своем воинском пути. Его отец был военным летчиком и погиб в Афганистане во время своего последнего рейса. Казалось бы – трагедия. Но это только если смотреть на события земными глазами. Вот что сам отец Киприан сказал бойцам 1-й Славянской бригады имени Святого великого князя Владимира:

«Я не горюю, что батя ушел, погиб в 48 лет, что это было несправедливо, неправильно. Я радуюсь за него. Потому что он там в этой радости находится. Смерти, ребята, нет. Страшно должно быть не умереть. Ведь все равно все умрем. Страшно умереть трусом, предателем, бесчестным, бессовестным, бессердечным. Мой отец говорил: “Сам погибай, а товарища выручай”, что он и сделал. А что говорит Бог? Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих. Дай Бог, чтобы вы все были живы. Но никогда не бойтесь смерти. Бойтесь другого».

Из уст отца Киприана эти слова точно не звучали как агитация или формализм. Перед бойцами стоял убеленный сединами инок. При этом боевой офицер, полковник, Герой Советского Союза, еще и с таким серьезным ранением. Он, что называется, мог ответить за каждое свое слово. И нескрываемое уважение военных – не самой простой аудитории – это только подтверждало. В кадр так же попал рассказ отца Киприана о его личном опыте смерти после ранения, которым он тоже поделился с военными:

«Я как будто вылетел из какого-то кокона, который меня со всех сторон сжимал. Вдруг стало так легко, хорошо, свободно. И очень удивляюсь этому состоянию, потому что только что весь был как кусок боли. Вдруг вижу перед собой собственное лицо. Еще больше удивляюсь. Первая мысль – это, наверное, сон. Постепенно начинаю отдаляться от собственного лица, вижу больше. Вторая мысль – это, наверное, галлюцинации. Говорят, при наркозе такое бывает. Поднимаюсь еще выше – вижу врачей, которые пытаются меня реанимировать. И вдруг еще одна мысль как бы проходит сквозь всего меня: “Нет, ты умер”. И пришло осознание, что это не сон, не галлюцинация, ты умер, это твое тело».

Говорить о смерти с военными на фронте может только тот, кто имеет подобный личный опыт. Преодоление страха смерти в полной мере возможно лишь верующему человеку. Сам отец Киприан любит шутить: «Я не верующий, я знающий!», имея в виду, что духовный мир из предмета веры стал для него реальным опытом еще в годы военной службы. Услышать эти слова чрезвычайно важно. Особенно тем, кто завтра может не вернуться из боя.

Духовный разрез этого противостояния понимает и наш противник. Возможно, именно поэтому с таким остервенением он старается разрушать церкви и монастыри, бросает священников за решетку и вообще ведет себя как открыто богоборческая власть и страна. Работая над материалом для фильма, мы посетили батальон, носящий имя Евгения Родионова. Этот русский солдат, совсем еще юный, попал в плен в Первую чеченскую. Бандиты издевались над ним, требовали снять крестик и отказаться от веры, но он стойко выдержал все испытания и принял поистине мученическую смерть.

Батальон Евгения Родионова – вообще особенное подразделение для нашего коллектива. Изначально он относился к территориальной обороне Донецка, потом, как и другие подразделения, вошел в состав Вооруженных сил России. Стояло подразделение на чрезвычайно тяжелом участке фронта, но двигалось вперед – в направлении Нью-Йорка, в который наши войска зашли в 2024-м. Мы чем могли старались помочь парням в плане снаряжения – передавали коптеры, рации, другую технику.

Также это подразделение стало одним из первых, в которые военный священник начал приезжать на регулярной основе. После того как председателем Синодального отдела по взаимодействию с Вооруженными силами и правоохранительными органами был назначен митрополит Ставропольский и Невинномысский Кирилл, работа вышла на совершенно новый уровень. Кратно выросло число и штатных военных священников, входящих в структуру Министерства обороны, и добровольцев – тех, кто приезжает в подразделения на определенное время, но регулярно. Священники-добровольцы из Подмосковья по благословению Патриарха начали регулярные поездки в подразделения с именами православных святых. И в батальон Евгения Родионова распределили молодого отца Максима. Поначалу комбат воспринимал присутствие военного священника как что-то дополнительное, не имеющее первостепенного значения, однако открытый и скромный батюшка понемногу завоевал расположение и командира, и бойцов. Случилось то, о чем мы с Японцем мечтали с самого начала: между подразделением, куда приезжает священник, и приходом, где он служит, установилась устойчивая связь. Отправляясь в очередную командировку, отец Максим обращался за помощью к прихожанам, те с радостью откликались – в результате подразделение получало от священника и духовную поддержку, и материальную. И в этот момент происходило самое важное: связи между фронтом и тылом становились крепче. Для воина в зоне боевых действий крайне важно знать, что его подвиг ценят, за него молятся, его уважают и подвиг он совершает не напрасно. Противник различными информационно-психологическими методами пытается внушить бойцам, что тыл о них давно забыл. Приезд же священников, журналистов и волонтеров опровергает эту ложь. А у бойцов вместе с благодарностью за помощь и поддержку рождается еще и чувство ответственности: «Как я могу подвести тех, кто в меня верит и на меня надеется?»

Командир батальона с позывным Седой показал нам, как и сегодня враг пытается надругаться над святыней. Храм великомученика Димитрия Солунского в селе Верхнеторецком уже тогда, на рубеже 22 и 23 года, был серьезно поврежден – ВСУ били по нему с завидным постоянством. Рядом – ни наших позиций, ни техники, ничего, что могло бы привлечь внимание противника. Но, несмотря на это, постоянно били – и к 2024 году от святыни остались лишь руины. Какой мотив может быть у этого преступления, кроме звериной, а точнее бесовской ненависти к православию? Если бы эпизод был единичным, можно было бы списать это на настроения в отдельно взятом подразделении. Но даже навскидку лично я назову несколько аналогичных. Например, знаменитый Николо-Васильевский монастырь, основанный донецким старцем Зосимой (Сокуром), не просто обстреливался ВСУ. Украинские военные прицельно били по крестам: сбивали их с куполов или били по надгробиям и поклонным крестам на территории обители. Все по военной науке, пристреливаясь: недолет-перелет-попадание. Оставляя один из кварталов Бахмута, украинские военные заминировали алтарь храма. То ли не успели взорвать, то ли хотели, чтобы подорвались военные или гражданские, которые придут туда помолиться. Историй таких множество, они фиксируются, и в свое время, надеюсь, будут озвучены на военном трибунале и опубликованы в назидание будущим поколениям: что бывает с теми, кто ведет войну против Бога и Его Церкви.

О том, как правильно говорить с военными на эти важнейшие темы, в ходе поездки мы неоднократно рассуждали с отцом Киприаном. Он часто проводил параллели между военным духовенством и офицерами-воспитателями, которых в советский период называли замполитами. Важно уточнить, что параллель – это отнюдь не знак равенства:

«В царские времена в России в подразделении был только священник, и он замещал всех. Он молился, совершал таинства и говорил с военными и на духовные темы, и на темы, связанные с той или иной военной кампанией. Потом в 1917 году всех военных священников убрали. Государство начало гонения на Церковь: их сажали, расстреливали. Их место заняли политработники, которые объясняли военным мотивы государства, его идеологию. Сегодня должно быть и то, и другое. Замполиты должны объяснять политические и экономические мотивы, а священник – говорить о духовном, заботиться о том, чтобы война не обожгла души солдат, чтобы они остались людьми».

В качестве иллюстрации отец Киприан рассказал об удивительной паре настоящих друзей и соратников: замполит 3-й Горловской бригады, названной в честь иконы Божией Матери «Донецкая», и военного священника отца Владимира, окормляющего это подразделение. Узнав, что отец Киприан сам является Героем Советского Союза и общается со многими высокопоставленными военными, один из командиров поведал ему историю, которая должна стать эпизодом фильма о событиях наших дней. Одно из подразделений штурмовало опорник противника и никак не могло его взять: один накат, второй. Появились раненые. Ребята сникли. Стало ясно, что боевую задачу они не выполнят. Об этом узнает замполит – они переглядываются с военным священником и тут же вместе выдвигаются на «ноль», где находятся бойцы. Представьте удивление штурмовиков, когда после слов о невозможности взять опорник к ним на позиции приехали замполит бригады и военный священник! Сами герои не любят распространяться на тему того, что именно они сказали тогда изможденным бойцам, но результат говорит сам за себя – после разговора с неразлучным дуэтом замполита и военного священника они пошли в следующую атаку и успешно выбили противника, заняв его позиции. И бойцы подразделения, и замполит, и священник были представлены к государственным наградам. Эта история – пример идеального взаимодействия армейских командиров и военного духовенства. Бок о бок, плечом к плечу, каждый своими методами и словами изменили внутренний настрой подразделения словом и личным примером.

⁂

Каждое подразделение как живой человек – имеет собственное лицо, собственный характер. И получая имя того или иного святого, как и человек – духовно и даже внешне преображается. Инженерно-саперная рота Сорока́ мучеников Севастийских выполняет сложнейшие задачи на передовой – от того, насколько твердо бойцы усваивают необходимые навыки, зависят не только их собственные жизни, но и жизни и успех смежных подразделений. Решение пришло не сразу – долго разговаривали, читали. Ну и пошли к тому, что раз выбирали имя для роты – а обычно это десятки солдат, вспомнили о Сорока́ мучениках Севастийских – благочестивых римских воинах, всем подразделением принявших христианство и отказавшихся отречься от веры даже под страхом смерти. Ремесло сапера – страшное, иначе сказать язык не поворачивается. Часто они идут впереди штурмовиков, чтобы расчистить их путь от мин. По сути – на самом острие копья. Если же задача стоит заминировать тот или иной участок, чтобы по нему не смог пройти противник, вешают на себя 2 или 4 противотанковые мины и берут с собой гранату. Автомат оставляют в блиндаже, чтобы не было искушения огнем раскрыть позиции или направление движения, а гранату для себя – если все-таки окружат. Поразил еще и рассказ о том, что в первые недели СВО очень не хватало маскировочных средств, в том числе специальных теплоотражающих плащей и перчаток. И тогда, чтобы голые руки, лицо и другие части тела были не так заметны в тепловизор, саперы специально остужали их в снегу. «Действительно, как Севастийские мученики!» – подумал я, когда услышал эту историю. Святых воинов действительно пытали холодом, поместив их в ледяное озеро.

Командир инженерно-саперной роты с позывным Инженер – человек воцерковленный и глубоко верующий. Каждый приезд военных священников был для него настоящим праздником – всегда подолгу общался, пил с ними чай, не хотел отпускать. Они воевали с первых дней СВО, за Мариуполь Инженер получил Орден Мужества, их ПВД на Марьинском направлении был одной из самых «громких» и откровенно страшных точек нашего маршрута. На момент съемок фронт проходил совсем близко, и слышно его было не просто хорошо, а подчас оглушительно.

В здании, где размещался ПВД роты, был длинный коридор, он выполнял функцию актового зала. В нем проводились построения, награждение, до бойцов доводилась различная информация. В центре коридора были столик и полка с иконами и молитвословами. Там же появилась идея снимать бойцов на молебне, используя прием перспективы. Темный коридор, в нем – длинная шеренга бойцов, в руках они держат свечи. Фотографы и операторы приезжали в подразделение, все как один видели открывающийся красивый кадр и тут же его фиксировали. Он производит действительно сильное впечатление и дает полное ощущение присутствия. Оператор «СПАСа» Дмитрий Борисов – не исключение.

⁂

Каждая встреча в зоне боевых действий, каждая история и даже каждый взгляд – это не просто какие-то новые впечатления. Это настоящий духовный опыт. В мирной жизни вроде и не придашь значения какому-то разговору или событию, а там, где можно в любой момент расстаться с жизнью, начинаешь ценить по-настоящему важные вещи. На следующий день после посещения «Севастийцев» мы приехали в один из госпиталей Донецка, чтобы встретиться с нашими друзьями – бойцами батальона «Андрей Боголюбский». Еще в декабре мы передавали им пикап, приобретенный на деньги зрителей телеканала «СПАС» и подписчиков Бориса Корчевникова. На этой машине они и приехали с передовой навестить раненого товарища – офицера, который сам повел в атаку бойцов. Отец Георгий исповедовал его и причастил. Карат, такой позывной у этого офицера, быстро пошел на поправку, после этого мы часто с ним встречались. Тихий, образованный, с прекрасной речью. Ранение у него было тяжелое – он прятался за каменной стеной, рядом с которой разорвался снаряд. Взрыв был такой силы, что его отбросило назад, а от удара головой о другую стену раскололась каска. Тяжелая контузия, черепно-мозговая травма – но сначала донецкие, а потом и московские военные врачи совершили чудо. И Карат вернулся к выполнению боевых задач. На тот момент он лежал в реанимации, и пустили к нему только отца Георгия, поэтому мы разговорились с ребятами из батальона «Андрей Боголюбский». Когда бойцы увидели, что с нами священник, – попросили освятить машину. Выяснилось, что сумка отца Георгия со всем необходимым находилась в другой части города и мы бы физически не успели за ней съездить – парни очень торопились. Решение не заставило себя долго ждать, была проявлена настоящая военная смекалка. Кандией, специальной чашей, в которой освящается вода, стала простая пластиковая бутылка, у которой Японец ловко срезал горлышко. Кропилом, которым священник щедро поливает всех участвующих в молебне и сам автомобиль, стала моя простая шерстяная перчатка. В воду для освящения отец Георгий опускал свой священнический наперсный крест. Во время освящения нам звонко подпевал Петр Лундстрем, как раз приехавший в очередной раз поддержать бойцов своей виртуозной игрой на скрипке.

В разговоре мы узнали, что у троих из бойцов не было нательных крестиков, хотя в детстве они были крещены. Отец Киприан и отец Георгий подали пример щедрости и любви – в буквальном смысле сняли с шеи самое дорогое и подарили бойцам, после чего и я не смог не последовать их примеру. Мне вдруг на секунду стало жалко отдавать его – все же он был со мной с 15 лет, когда я попросил маму купить мне крестик. Мне довелось приложить его к святыням Афона и Иерусалима. Как я сам буду без крестика ходить? Отогнав это минутное сомнение, надеваю цепочку на шею совсем молодому парню. До сих пор помню его имя – Евгений. И в этот момент я испытал настоящую пасхальную радость – на душе стало так светло и так хорошо, что хотелось как можно лучше его запомнить. Хорошо, что он навсегда вошел в историю через наш документальный фильм. По дороге заехали в батальон «Русь», где взяли в храме простые солдатские крестики на прочных нитях-гайтанах и надели на себя.

Вечером выдвинулись на Марьинское направление, чтобы посетить еще одно подразделение с именем святого – батальон «Илья Муромец». Как и многие другие донецкие резервисты, бойцы воевали с первого дня СВО, участвовали в освобождении Мариуполя, в напряженных боях на Донецком направлении. На построении произошел интересный случай, который, думаю, должен также навсегда остаться в истории.

В небольшом зале с забитыми фанерой окнами в две шеренги под прямым углом построили бойцов, на тот момент находившихся в расположении. Отец Киприан бодро и весело, как будто и не трудился с самого раннего утра, общался с бойцами, отец Георгий внимательно слушал, стараясь запомнить каждое слово, которое говорил старший по возрасту и по званию полковник в отставке – инок. Вдруг один из бойцов лет пятидесяти с грохотом падает ничком – потерял сознание. При построении такое случается, особенно с солдатами постарше – сказываются нагрузки, переутомление. Отец Киприан в этот момент делился опытом – разговор шел на духовные темы и прервался на самом интересном месте. К бойцу подбежали две девушки – военных медика. Померили давление, решили сделать укол, чтобы сбить его, закатывают рукав футболки – а там на плече у бойца татуировка с изображением дьявола в одном из самых неприятных образов, как его представляли авторы средневековых гравюр.

«Ах вот, в чем дело! Ну понятно, почему ты в обморок упал», – сказала одна из фельдшеров и поставленным движением сделала укол бойцу прямо в «глаз» нечистого. Бойцу полегчало, и сослуживцы увели его в казарму.

Событие это произвело невероятное впечатление на всех присутствующих: как солдат, так и офицеров. Японец даже мне шепнул: «Это он от Киприана так!»

Отец Киприан, услышав это, строго ответил: «Нет, это потому что у отца Георгия с собой Святые Дары» – и взглядом указал на дарохранительницу, закрепленную на одежде молодого священника.

Вглядевшись в совсем юное лицо одной из девушек – военных медиков, понял, что просто обязан записать с ней для интервью. Ира, так ее зовут, стала настоящей находкой: с добрым открытым лицом и немного уставшими глазами. Она рассказала мне о непростом боевом пути подразделения, которое в начале двигалось из Донецка на юг:

– Началось все с Николаевки, потом Новоигнатовка, Бугас, Волноваха, Мариуполь.

– Вам пришла повестка, потому что вы – военнообязанный медик?

Ира иронично улыбается.

– Да. У нас из моей группы с учебы забрали только меня. Как-то так получилось. Здесь я фельдшер, а в гражданской жизни я акушерка.

Именно так, не официально «акушер», а по-простому «акушерка» эта девушка с добрым лицом назвала себя. А я видел перед собой ту, что сначала встречала людей в этом мире, а теперь борется за то, чтобы они в этом мире остались подольше, даже получая тяжелые ранения. Сама Ира с большим уважением говорит о своих сослуживцах. Мне было интересно узнать, что думают девушки до 25 лет о своих ровесниках. Ира не скрывала своего уважения:

– Они очень мужественные. Очень. У нашего батальона большой путь. Немногие смогли бы его пройти. Они мужественные, большие молодцы. Защищают свою родину.

– Но ведь говорят, что люди уже не те: все думают только о себе, о комфорте…

– Это не так. Вот говорили раньше: «Плохое поколение, все сидят в гаджетах, разбалованные». Нет. Это очень сильные мужчины, которые встали на защиту своей страны, мои ровесники.

– Как к вам относятся сослуживцы?

– Очень хорошо, с уважением.

– Заботятся, наверное, очень переживают?

– Конечно. Кто-то конфетку даже принесет. Кто-то скажет что-нибудь приятное.

– Вы чувствуете поддержку всей нашей большой страны: моральную, материальную – любую?

– Однозначно. Обычные люди пишут нам письма, какие-то слова поддержки, чтобы мы не падали духом. Это очень приятно – найти в ящике с гуманитарной помощью письмо. Дети делают для нас рисунки, это очень важно. Меня, правда, немного расстраивает, что всегда пишут «Дорогие ребята», обидно за нас, за девушек.

Говорят, что после того, как фильм вышел в эфир, Ира получила множество писем от зрителей, в которых они искренне благодарили ее за тот огромный подвиг, который эта совсем молодая девушка, почти девочка, совершала. Простое письмо вообще может сделать очень многое. Пересматривая интервью с Ирой, я вспомнил один эпизод, о котором мне рассказал кто-то из офицеров. Один боец морально надломился, отказался выполнять боевую задачу, попросту испугался. Командир не стал применять к нему традиционные в таких случаях методы дисциплинарного взыскания. Вместо этого он построил всю роту, в которой служил боец, и заставил его громко, в голос прочитать перед строем сослуживцев письмо семилетней девочки, которое было закреплено в информационном уголке. В письме этом не было сложных слов, ярких оборотов. Простые, написанные от чистого детского сердца слова благодарности воину за его тяжелый ратный труд, за доблестное исполнение воинского долга. К концу письма боец не смог сдержать слез, молча развернулся, взял все необходимое и пошел выполнять непростую боевую задачу – и вернулся с нее другим человеком, одержавшим главную в жизни каждого победу. Победу над собой. А помогло ему в этом простое детское письмо. Вот она, удивительная сила искреннего слова.

Спрашиваю Иру, случались ли в ее военной жизни чудеса.

– Да. Как-то мы находились в ангаре, и вдруг нас начали очень сильно бомбить. Голову нельзя было поднять. В какой-то момент мы думали, что это наш конец. Мы лежали возле окна. Я молилась Богу, чтобы мы все выжили. Вдруг я увидела одеяло, взяла его и накрыла голову. Вдруг совсем рядом с ангаром упал еще один снаряд, от взрыва выбило окно, огромный осколок стекла ударил в то место, где была моя голова, но одеяло не дало ему пройти насквозь. Я никогда не снимаю ни крестик, ни ладанку, ни «живый в помощи» (так многие бойцы называют пояски с 90-м псалмом, по первым словам этого молитвенного песнопения на церковно-славянском: «Живый в помощи вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится»).

Когда смотришь на немного уставшее, но доброе и светлое лицо Иры, не сомневаешься в том, что правда на нашей стороне, – она, эта уставшая, но сильная донецкая девочка, является лицом этой правды. В ней нет ни ненависти по отношению к противнику, ни злорадства, а только бесконечное желание помочь своим, защитить, СПАСти жизни и здоровье. «По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою» (Ин. 13:35).

Прекрасно понимаешь, с каким трепетом и заботой к ней относятся однополчане. Оставаться на войне человеком, побеждать, но не озвереть, видеть такого же человека в ближнем – вот одна из главных задач для всех нас. И наши бойцы с ней справляются. В финальный блок фильма «Священная война» мы поставили кадры моего разговора с бойцом батальона «Русь» с позывным Казак – по виду ему уже за 50. С породистым русским лицом, густой бородой. Мы часто видели его на КПП батальона – казак всегда улыбался проезжающим военным, махал им рукой. Такая улыбка и жест – это тоже очень важно. Даже там, где вообще не до улыбок.

Боец рассказывает мне случай из своей службы на КПП:

«В пасхальные дни возле нас останавливается автомобиль, из него выходит бабушка и говорит: “Сынок, вот тебе кулич”. Мне и отказаться неудобно, и благодарность переполняет… Да это я должен этой бабушке подарки делать!»

И у бывалого добровольца Казака на этих словах перехватывает дыхание от чувств, он усилием сдавливает подкатившие к горлу слезы умиления.

Почему этот простой с виду эпизод вызвал такие чувства у уже пожившего мужчины, воина с многолетним стажем нахождения в зоне боевых действий? В тяжелых условиях проявление любви и заботы по отношению к ближнему чувствуется острее. Если в твоем сердце есть хоть немного любви, ты внимательнее относишься к людям вокруг себя, стараешься в каждом ровеснике видеть брата, в каждом старшем по возрасту – отца, в каждой женщине – маму.

На войне сохранить эти важнейшие качества в душе человека можно только с Божьей помощью, усилиями и трудами священников. Кто-то, возможно, думает, что главная задача военного священника – это мотивировать бойцов, привить им смелость, научить не бояться смерти. Все это безусловно так, но получится такое осуществить только в одном случае: если каждый боец впустить в свое сердце Бога. В таком случае даже ад войны закалит людей, в ней оказавшихся. Так, в частности, всегда говорит бойцам отец Киприан, опираясь на личный опыт духовного роста:

«Я совершенно убедился, что война может быть для человека полезной. Во мне не было стержня, когда я ехал в Афганистан. Я был ни рыба ни мясо. И вот после ранения, когда я добился, чтобы меня вернули в войска, я тринадцать лет еще после этого служил, прыгал с парашютом, был советником Президента Российской Федерации, депутатом, бизнесменом-миллионером. Скажи по-мужски, просто. Благодаря тому, что я познал на войне, я не скурвился. Не стал взяточником, не успел даже получить машину, которая мне, как инвалиду войны, была положена. Как пришел полковником – так и ушел полковником. С чем пришел – с тем и ушел».

«Война может быть полезной», – говорит человек, страдавший от страшной боли, чуть было не погибший. Нельзя не поражаться тому, как отец Киприан искренне благодарил Бога за все те трудности, что ему пришлось преодолеть и в Афганистане, и после, восстанавливаясь после потери двух ног. И приезжая в подразделения, он всегда делился с офицерами и солдатами самым важным: духовным опытом. Не нюансами военного искусства, не окопными рассказами, а в первую очередь всегда – опытом преображения в тяжелейших условиях войны.

В заключение фильма мы поставили очень трогательный эпизод: посередине ремонтной базы одного из подразделений отец Киприан сел на старенький стул с гитарой, и прямо там, среди военной техники, исполнил для бойцов самую пронзительную за эту поездку песню, которая после выхода в эфир «СПАСа» фильма «Священная война» стала одним из неофициальных гимнов СВО. Ее текст написал близкий друг отца Киприана, воин-афганец Александр Карпенко, он сильно обгорел в подбитом БТР, отец Киприан потерял ноги. И у Александра родился образ травы, как того, что и косят, и жгут, а она несмотря ни на что продолжает расти:

Правильно относиться к жизни, и мирной, и военной, радостям и скорбям позволяет вера – основа наших ценностей.

В эту поездку мы посетили множество подразделений, и после общей молитвы, общения со священниками все солдаты и офицеры в один голос говорили: «Военные священники нужны нам здесь». А это значит, что уже тогда, на рубеже 2022 и 2023 года, специальная военная операция понемногу становилась в умах и сердцах наших военных Священной войной. Войной не за ресурсы, не за земли, а за человеческие души. За возможность не прогибаться под «повестку», которую навязывали нам десятилетиями, за возможность растить детей в семьях, где есть папа и мама, и чтобы дети эти росли здоровыми и счастливыми мальчиками и девочками. Священная война – это война за право оставаться человеком и быть с Богом. И в этой войне Россия точно на правильной стороне.