В том же июне 2022 года мы едем по пыльной дороге на север от Донецка в Попасную, на тот момент это была поездка в другую страну, город находится на территории ЛНР. Его с тяжелыми боями освобождали 40-я и 155-я бригады морской пехоты с Дальнего Востока, 106-я дивизия ВДВ, ЧВК Вагнера и 6-я Казачья бригада НМ ЛНР, тогда еще отдельное воинское формирование независимой республики, готовившейся войти в состав России. Город был разрушен на 98 процентов, отступая, противник уничтожал все здания, до которых мог дотянуться. Нас ждали бойцы Росгвардии, которые проводили зачистку территории: искали и уничтожали ДРГ, шаг за шагом проходили дома, если надо – разминировали. Посмотреть на это своими глазами, увидеть город, камни которого еще не остыли после сражения, – это точно то, ради чего стоит ехать в зону боевых действий в качестве военкора. Удачей такое называть язык не повернется – наблюдение смерти и страданий других людей скорее стоит отнести к жизненному опыту, который ложится на тебя отпечатком на всю жизнь.

Ехать прилично, дороги непростые, извилистые, сильно израненные войной. Синий «логан» явно видел свои лучшие годы: пробег исчислялся сотнями тысяч километров, багажник держался на веревке, но машина и в таких условиях и состоянии продолжала выполнять свой воинский долг, как и многие дончане: уставшие, раненные, но стоящие насмерть.

Кондиционера не было, я в жутко неудобном бронежилете еду на заднем сиденье, оператор Дима Борисов едет спереди, чтобы успеть снять через лобовое стекло, если мы увидим что-то интересное. Японец за рулем, внимательно разглядывает меня в зеркало заднего вида, такими глазами смотрит экзаменатор на государственном экзамене.

– Андрей, что вас привело сюда?

– Что вы имеете в виду?

Вопрос меня слегка озадачил. Вроде как Японец прекрасно понимал, кто я и зачем тут нахожусь, и уточнения уже не требовалось.

– Ну, вы журналист из Москвы, преподаете в МГИМО, зачем вам все это: война, опасность. Артиллерия противника не смотрит на то, кто в машине военный, а кто гражданский.

Тут мне стало ясно, что собеседника интересует не профессиональная составляющая, а мои личные мотивы.

– Думаю, что это моя кровь. Почти все в роду были военными. По отцовской линии прадед воевал в Первую мировую – ушел добровольцем, участвовал в Луцком прорыве, его сын, мой дед, был офицером в Великую Отечественную, форсировал Днепр, брал Кенигсберг, дважды ранен, я храню его награды на почетном месте. Отцу повоевать не удалось, но он, будучи в запасе после срочной службы и получив офицерское звание, при первой возможности срывался на военные учения, не предупредив никого из семьи, чтобы не переживали. Говорил «в командировку переводчиком», а сам прыгал с парашютом и бегал по лесам с автоматом. По маминой линии тоже много военных, прапрадед был моряком, погиб с адмиралом Макаровым на броненосце «Петропавловск». Мне вот не повезло: порок сердца, на военной карьере, считай, крест. Стал журналистом. Если твоя страна воюет, а ты врач – становись военным врачом, если журналист – становись военным журналистом. Кроме того, тут ведь русские, мой народ, как мы бросим своих? Да и я с детства как будто чувствовал, что придется через нечто подобное пройти. Так я здесь и оказался.

Мой ответ Японца, видимо, удовлетворил, а я уже тогда понял, что важно запомнить этот разговор, потому что, пожалуй, сам впервые искренне ответил себе на эти вопросы: я оказался тут не потому, что «отправили в командировку», от нее в конце концов можно отказаться, в зону боевых действий едут только добровольно. Я, хоть и в качестве военного корреспондента, а не солдата, оказался на войне, потому что не мог поступить иначе перед лицом своих предков. Это, конечно, риск и дело опасное, но прожить всю жизнь, зная, что струсил, – еще страшнее. И если поговорить с любым человеком, оказавшимся в этом огромном военном круговороте, станет ясно, что, помимо объективных вещей вроде необходимости выполнять поставленные задачи, есть еще какой-то свой, глубоко личный мотив. Кто-то проверяет себя на прочность, доказывает себе что-то, кто-то, возможно, бежит от проблем или личной трагедии, кто-то, наоборот, ищет себя, а возможно, и Бога.

По мере того как мы приближались к линии боевого соприкосновения (она проходила недалеко от границ освобожденного города), звуки войны становились все громче. Каждая война, наверное, звучит по-своему, и люди опытные могут описать эту музыку и сравнить ее. Мне довелось слушать только СВО. Когда впервые вплотную приближаешься к фронту, чувствуешь, как страх пытается овладеть тобой. Еще не умеешь различать «выходы» и «прилеты», поэтому любой залп тебя пугает и заставляет внутренне вздрагивать. Тут я вспомнил полезные навыки ведения прямых эфиров. Если чувствуешь, что уровень стресса растет и ты ощущаешь его физические проявления, например мурашки по спине или тремор в руках, нужно сильно сжать пальцы ног, как будто впиваясь в подошву ботинок. Любое сильное сокращение мышц моментально сбрасывает избыточное напряжение – и тебя не «передернет» в прямом эфире. Время от времени эту незаметную операцию приходилось проводить и мне – меньше всего хотелось вздрагивать от каждого «выхода» перед лицом боевого офицера. Там же я, наверное, впервые осознал, что такое молитва на войне. В мирной жизни себя приходится понуждать к ней, преодолевать лень, усталость, отгонять навязчивые мысли, которые начинают лезть в голову, как только берешься за молитвослов или просто читаешь про себя «Отче наш». На войне не так. Ты хватаешься за молитву, как падающий в пропасть человек хватается за брошенный ему канат. На каждый залп в сердце и уме само по себе рождается «Господи, помилуй», едешь через простреливаемую дорогу – а в голове постоянно говоришь с Богом, Богородицей, святыми, часто своими словами. «Боже, не оставь», «Помоги, матушка», «Первозванне апостоле Андрее, моли Бога о нас». Это продолжается, пока не окажешься в относительной безопасности, где тебя понемногу «отпускает», и твой ум возвращается в обычное состояние.

На подъезде к городу встречаем другую часть нашей группы, в которой был коллега и старший товарищ – Павел Астахов. Этот человек как будто прожил несколько жизней: состоялся как адвокат, вместил в себя карьеру госслужащего и общественно-политического деятеля, работал над множеством телевизионных проектов и вот теперь приехал на фронт поддержать ребят. Всегда с улыбкой и в хорошем настроении, не боится ни обстрелов, ни трудных бытовых условий в прифронтовой зоне. В Попасной нас встречает Шахматист, командир магаданского ОМОНа, поджарый, спортивный офицер возрастом около 50 лет. Марафонец, убежденный воин, каждое утро, даже в условиях войны, выходивший на пробежку и дававший фору самым молодым и натренированным бойцам. Смотришь на таких и радуешься, что наш народ по-прежнему рождает таких богатырей. Древо познается по плоду.

Мы пересели в бронированный «Тигр» из нашего героического «Логана» и поехали по главной улице города. Все было в постоянном движении: по дорогам на огромной скорости носилась военная техника, поднимая пыль на несколько метров над собой, с разных сторон слышались звуки «выходов» – работали наши артиллеристы. «Гремит недальний бой» – снова пронеслась в голове строчка из песни времен Великой Отечественной. Город напоминал кровоточащую конечность, на которой была проведена сложнейшая хирургическая операция. Именно в Попасной я впервые почувствовал удушающий запах разложения трупов. Высунулся из люка бронеавтомобиля, чтобы снять кадры разрушений, и сразу не понял, почему вдруг пахнет чем-то вроде ванилина. Вдохнул полной грудью и понял – это не ванилин, а запах разложения, под завалами сложившейся многоэтажки находятся тела. Кто это? Враги? Наши? Мирные жители, которые не захотели покидать дома и стали вечными заложниками родных стен? Чьи-то жизни навсегда оборвались здесь и навсегда остались в моей памяти этим тяжелым трупным смрадом. Война, как и хирургия, – это жуткие боль и мучения. И если она, не дай бог, придет на вашу землю – не держитесь за материальное: стены, погреба, сейфы. Уводите в безопасное место женщин и детей и берите в руки оружие. Нет ничего страшнее участи гражданского в эпицентре военного противостояния. И гибель под завалами собственного дома – еще не самое страшное, что может случиться.

Проехав чуть дальше, вижу невероятную картину: оторванную башню танка, воткнутую пушкой в землю. Как будто кто-то воткнул обломок меча в землю после тяжелой битвы. Зрелище грандиозное и ужасающее одновременно. Мимо безучастно пролетают военные грузовики, «грады», «торы» и другая техника. Прошу остановить машину.

– Можно снять?

То, что мне казалось иллюстрацией всего ужаса войны в духе русского художника Верещагина, моим спутникам казалось обыденностью.

– Ну, снимайте.

– Это ведь укропский танк?

– Да-да, конечно, укропский.

Сказано это было таким тоном, как будто бы они пытались успокоить ребенка, увидевшего ДТП на дороге или сбитую лису. «Все в порядке, лисичка просто спит», «дядя поправится, не переживай».

Я все понял и лишних вопросов решил не задавать. Они были явно не к месту. Какой силы был взрыв, что многотонную башню Т–80 отнесло вверх, как сбитую с головы кепку? В голове почему-то прозвучал отрывок из знаменитой песни про танкистов: «Вот-вот рванет боекомплект». Да уж, «та страна, что могла быть раем, стала логовищем огня».

Отступая из города, ВСУ артиллерийским огнем складывали все здания, которые только могли, вне зависимости от их назначения и ценности с военной точки зрения. Одно дело уничтожить высотку, с крыши которой можно вести прицельный огонь, совсем другое – уничтожать даже частные дома или православный храм. «А шо не зъим, то понадкусываю». Этот конфликт заставил по-новому взглянуть на такой пласт народного творчества, как анекдоты. Шутки про каждый народ, безусловно, натянуты и выдают частные эпизоды за закономерность, но дыма без огня не бывает, уж точно в случае наших взаимоотношений с заблудшими братьями.

Православный храм в центре Попасной, безусловно, станет одним из символов этой разрушительной войны. От некогда внушительного каменного здания в стиле классицизма XIX века остались лишь изрешеченные стены. Строили на совесть, они выдержали даже войну. Смотреть на разрушенные святыни всегда тяжело. Провалился центральный купол, выбиты окна, на территории – воткнувшиеся в землю, но не разорвавшиеся мины натовского образца, все стены – буквально изрешечены.

«Вот, ради этого мы сюда и приехали». Японец указал на храм. Для обывателя не сразу станет ясно, почему вдруг офицер такого высокого уровня привез журналистов православного телеканала посмотреть на разрушенный храм в соседнюю республику. Мало их что ли, порушенных и пораненных, в самой ДНР?

«Смотрите, разве это не чудо?» Опять же странно слышать это из уст офицера в таком суровом военном антураже. Но это действительно было чудо. На изрешеченной всеми типами снарядов южной стене храма была выложена красивая мозаика, изображающая святых апостолов Петра и Павла. Все вокруг нее было буквально усеяно осколками, а в саму мозаику попаданий не было, кроме одного – в апостола Петра.

«Вот как это объяснишь?»

Японец развел руками и глубоко вздохнул. Мы все стояли немного ошарашенные. Первым нашелся Павел Астахов – снял каску и благоговейно приложился к образу. Мы последовали его примеру. Потом я записал короткий видеоролик, который выложил в социальные сети. Он моментально разлетелся буквально по всей стране. Уже через полчаса после того, как я его выложил, мне стали кидать его самые разные люди: «Смотри, какое чудо в Попасной на Петров пост». В эти дни действительно шел Петров или, как его еще называют, Апостольский пост, который посвящен как раз подвигам учеников Христа и заканчивается праздником святых Петра и Павла 12 июля по новому стилю. Выяснилось, что «вируситься» могут не только развлекательные видео.

После того как мы сняли храм с разных сторон, решили сфотографироваться на память, я развернул привезенный из Москвы стяг со Спасом Нерукотворным. Договорились встретиться после войны и сфотографироваться таким же составом, со стягом, но на фоне восстановленного храма. Я уже тогда обратил внимание, как все без исключения военнослужащие смотрят на это древнее боевое знамя русского народа. Пристально, подолгу не отводя глаз. Так, наверное, человек, потерявший память, смотрит на фотографии родного дома и семьи: какая-то часть его души помнит все это и реагирует, а затуманенный ум объяснить не может.

– Оставите нам? – Один из бойцов указал рукой на стяг.

– Конечно, для вас и привезли, братцы!

«Повесь на машину и поехали в располагу, гостей надо накормить», – Шахматист распорядился так, как это делают только бывалые командиры. Вроде бы и не громко, но уверенная интонация буквально заставляет выполнять поставленную задачу. Мы прыгнули в «Тигр» и вновь подняли огромное облако пыли – вечной спутницы военных дорог в летний период.

Эта война сильно изменила наше представление о том, в каких условиях живут военные в зоне боевых действий. Словно в компьютерной игре-стратегии, сегодня противоборствующие стороны могут видеть друг друга на огромных расстояниях. Системы спутниковой разведки, мощные камеры на гражданских дронах, военные БПЛА при правильном использовании создают перед глазами командира интерактивную карту боевых действий. Поэтому быть незаметным надо не только для глаз противника, идущего по земле, но и для его «глаз» в небе. Именно поэтому расположения появляются там, где меньше всего ожидаешь увидеть людей. Например, в бетонных развалинах. Сводное подразделение, которым командовал Шахматист, состояло из бойцов ОМОНа буквально со всей страны: Магадан, Кострома, Воронеж, Якутия, Кавказ – все жили вместе, дружно и как-то по-домашнему. Маскировка была на таком уровне, что, даже подъехав вплотную к импровизированным воротам из профнастила и веток, не сразу поймешь, что здесь находится такое количество бойцов. Стоящие неподалеку друг от друга здания сверху и снаружи казались безжизненными руинами, но стоило приоткрыть завесу, как ты оказывался в настоящем бурлящем муравейнике. Уже тогда, летом 2022-го, у бойцов были дизельные и бензиновые генераторы, к которым подключались стоящие в ряд стиральные машинки и холодильники. У Шахматиста отдельный, командирский, в котором хранилась дальневосточная рыба «на особый случай» и главный деликатес для практически любого военного – свежие овощи и зелень. Питание кашей, макаронами, тушенкой и другими консервами накладывает свой отпечаток на практически любого человека в форме: главным лакомством становятся фрукты, овощи, сыр и другие продукты, которые сложно достать и сохранить в полевых условиях. Этим «богатством», а также вкуснейшим тихоокеанским лососем нас и угощал командир. Снова разрыв шаблона – морские деликатесы далеко от моря, в разрушенном городе и в такую страшную жару.

Обратный путь шел за разговорами о грядущих испытаниях. Весна и лето 2022-го – это время, когда далеко не каждый понимал масштаб разворачивавшихся на наших глазах событий. Уже было ясно, что это не специальная операция, а нечто большее. Однако только непосредственные участники боевых действий в полной мере пропустили через себя то, что остальной стране приходилось принимать постепенно: правду о том, что нас ждет.

Японец вел разбитый «логан» по не менее разбитым дорогам назад в Донецк. Я тогда по неопытности продолжал ехать в неудобном бронежилете модели «Стражник» – огромная металлическая плита спереди практически не давала телу остужаться, в жару превращаясь буквально в сковородку. От тряски и жары потихоньку начинало мутить. Приподнимешь плиту, запустишь под нее воздух из открытого окна – и вроде становится легче. Если бы не интересные истории и мысли Японца, поездку можно было бы назвать невыносимой. Но его экнциклопедические знания военной истории и различных разведывательных баек могли отвлечь от, пожалуй, самого тяжелого положения. В очередной раз сработал закон: если тебе плохо физически, не концентрируйся на своем страдании, а просто отвлекись: на молитву или разговор. Меня это неоднократно выручало.

– Вас ждет то же, что и нас. Мы почти стерлись, как ластик.

Слышать это от матерого офицера Донецкой республики было жутковато.

– Парни стоят насмерть, но противник давит очень сильно, нас ждет очень серьезная перестройка методов ведения войны. И нынешним количеством людей точно не ограничится.

– Мобилизация, получается.

– Да, готовьтесь. Они постараются рассечь нас, выйдя к Азовскому морю, а потом – штурм Донецка. Не знаю, что будет дальше. Хочется верить, что выдержим, но без вас просто поляжем здесь все.

Мы договорились о том, что в случае всеобщей мобилизации по всей стране я постараюсь попасть в подразделения на донецком направлении, чтобы быть где-то в поле зрения Японца. От этой мысли стало как-то спокойно на душе. Страх – это больная фантазия на фоне недостаточного владения информацией. А когда потихоньку познаешь неизведанное, смотришь на службу и быт военных, страх сменяется простым принятием ситуации, и ты успокаиваешься. «На все воля Божья» – это, пожалуй, самое частое выражение, которое я слышу от Японца. И в нем всегда звучат не фатализм, а смирение и доверие: Богу виднее, как все устроить, а мы просто должны честно делать то, что от нас требуется.

– Мобилизация – значит, мобилизация. Воевали деды – и мы повоюем, если надо.

После этих моих слов повисла пауза. Я вдруг подумал, что только что окончательно все для себя решил. А о чем думал Японец – не знаю.

Он вдруг прервал повисшую паузу:

– Есть еще одно. На нас будут давить с разных сторон.

– Что вы имеете в виду?

– У нас три слабые места, на которые противник будет оказывать давление. Карабах, Приднестровье и Калининград. Если нажмут сразу – будет очень плохо.

Я начал моделировать сценарий в голове. Армяно-азербайджанский конфликт полыхает с новой силой – в этот момент на правах «миротворца» в него вмешивается Турция. Понятно, на чьей стороне, и понятно, с каким результатом. В движение приходит весь Кавказ.

Двигаемся по карте на запад. В Приднестровье силами западных разведок организуют несколько провокаций с целью разжечь конфликт и дать основания ввести совместный румыно-молдавский контингент, с востока поддержанный частями ВСУ, расположенными в Одесской области. Снова кровь, геноцид русского населения Приднестровья, а противник получает доступ к одному из крупнейших в мире складов боеприпасов, хранящихся там еще с советских времен. Калининградская область окружена со всех сторон странами-членами НАТО. Жесткая блокада или даже интервенция – тоже возможный вариант, что в западных штабах почувствуют нашу слабость после предыдущих этапов.

– Как же быть?

Японец вздохнул.

– Нас СПАСает наличие ядерного оружия. Ну и Божья воля.

Я чувствовал, как из тела понемногу выводится адреналин, и приподнято-бравурное настроение сменилось напряженными размышлениями о возможных сценариях. Сколько их ни прокручивал в голове, понимал, что СПАСти нас может только чудо. На все воля Божья. Удивительный философ этот Японец. Ведь знает все это. А сколько еще знает из того, что не может сказать – и продолжает воевать с полной отдачей. Необычный человек, у него многому можно научиться.