Калькутта, 1785 г.

Шесть лет спустя

– Все, готово! – Я опустила поднос с горкой лимонных пирожных на низкий стол и удивилась количеству приготовленных яств.

Кубики сандеша сочились сахарным сиропом, вазочки шрикханда поблескивали в закатном солнце, но мое внимание приковали к себе шарики ладду – я была готова писать им оды и петь дифирамбы, так полюбился мне десерт! Оценивая, как неказисто на фоне остального смотрятся мои лимонные пирожные, я стащила шарик и сунула его в рот.

Ореховая сладость разлилась на языке, и я зажмурилась от удовольствия.

– Не знаю, как ты это делаешь, – сказала, не переставая жевать. – Но без магии здесь точно не обошлось. И зачем только просила испечь пирожных? На фоне остального они выглядят как сорняки в розовом саду!

– Не придумывай, Радж их очень любит, – ответила Лалит по-английски, придирчиво оглядывая стол.

Девушка недовольно качнула головой, отчего цепи в ее волосах весело забренчали, а затем подняла к губам разрисованные хной ладони. Черные глаза были чересчур серьезны для столь юного лица, и я положила руку ей на плечо, стремясь поддержать.

– Не волнуйся, – тихо сказала на индийском. – Ты прекрасно все подготовила. Он будет очень рад.

Она сжала мою руку пальцами, на каждом из которых было по нескольку колец. Даже спустя столько лет я все еще не привыкла к количеству украшений, а потому всегда смотрелась скромнее местных девушек.

– А что, если нет?

– Не глупи, сама знаешь, как он этого ждал. А переживания тебе сейчас ни к чему. Вам ни к чему.

– Ох, Луиза… Это страшно?

– Как тебе сказать… Страх рождается неизвестностью. Мне повезло, что со мной рядом была твоя мама, знавшая, каково это. А с тобой буду я. – Мягко улыбнувшись, я обняла Лалит за плечи. – Все будет хорошо. Обещаю.

– Спасибо, Луиза. И за поддержку, и за то, что отменила занятия у детей, чтобы помочь подготовиться. Я так тебе признательна!

– Перестань, вот уж кто точно вздохнул с облегчением, это ученики – у них появился лишний день, чтобы выучить десять новых глаголов, – усмехнулась я. Не то чтобы учитель из меня был строгий, но спуску детям знатных семей я давать не собиралась. Тем более что английский оказался в тысячу крат проще индийского.

– И это я тебя благодарить должна, – приободрила ее я. – Ты столько для меня сделала, что моя скромная помощь не идет ни в какое сравнение.

Мы с Лалит почти сразу нашли общий язык после переезда в Калькутту. Она помогла разобраться в обычаях и этикете, представила меня девушкам местной знати, среди которых удалось найти еще одну подругу. Я не ожидала, что общество радушно примет чужестранку, даже ставшую частью семьи Халдар, но стремление учить язык и чтить местные обычаи, помощь Вимала и Лалит сыграли свою роль. Поводов для благодарности было предостаточно, поэтому поддержать ее в столь волнительный момент – меньшее, что я могла.

– Госпожа. – Тоненький голос служанки прервал наши объятия. – Госпожа Халдар, вам письмо. А еще господин просил передать, что ожидает вас в зале.

– Спасибо, Прия. – Я приняла из ее рук бумагу с печатью империи, а затем обернулась к Лалит. – Ни о чем не беспокойся. Иначе буду ругать!

– Хорошо, как скажешь! – Она всплеснула руками, и десятки браслетов радостно звякнули в такт моим удаляющимся шагам.

* * *

Резиденция Халдаров, как ее называл Вимал, на деле была настоящим белокаменным дворцом. Первые полгода я не решалась перемещаться по нему без мужа, боясь заблудиться среди множества балконов, террас и сквозных арок. Обилие открытых небу пространств позволяло розовому закату разливаться внутри и сохранять ночную прохладу. Объятый золотыми лучами, зеленью растений и пестрящий яркостью внутренней отделки, дворец являл собой противоположность мрачному и холодному Дарктон-Холлу, который, впрочем, я часто вспоминала с теплом.

Шелест изумрудного сари прервал звук разрывающегося конверта.

Глаза торопливо пробежали по косым строкам, и я не смогла сдержать улыбки. Улыбки, которая не укрылась от внимательного взгляда Вимала, когда я вошла в большую залу.

– Мечта моя.

Грудной голос завибрировал внутри. Я оторвалась от письма.

Шервани черного шелка блестел серебряной нитью на его плечах, и губы робко приоткрылись вздохом.

В Индии он стал выглядеть иначе. Волосы, что теперь стрижены по мочку уха, свободно спадали на открытый лоб. Грудь его будто расправилась возможностью дышать свободно. Глаза почти всегда искрились золотом, а кожа приобрела мягкий бронзовый оттенок под солнцем. Весь он, обращение его и манеры сделались дерзкими и ясными.

Глядя на него – сидящего подле сына, сжимающего в руках ситар, и думать невозможно, что когда-то этого мужчину могли называть Жестоким Графом.

Аккуратным движением Вимал отложил инструмент, взявшись за трость, поднялся мне навстречу.

– Ты искал меня? – тихо спросила, сдаваясь в плен жасминового дурмана.

– Искал. Хочу показать кое-что, – так же тихо ответил он, склоняясь над моим виском. Его близость заставила прикрыть глаза, вцепиться пальцами в шелковый рукав.

– Так показывай.

– Сначала расскажи, кто смог тебя так обрадовать, и я озолочу его.

Не в силах противостоять искушению, я оставила легкий поцелуй под его ухом.

– О чем ты?

– Ты так ярко улыбалась, заходя сюда, что едва не затмила солнце.

– Почему же «едва»? Должна была затмить полностью, если не улыбкой, так своей красотой.

Его горячий смех утонул в изгибе шеи, запустив соблазнительный трепет искриться вниз по телу.

– Приберегу откровенные комплименты для ночи. Так что тебя обрадовало? Письмо из Англии?

– Да. – Смущенная, я расправила сари, прежде чем взять его под руку и вместе направиться к дивану. – Джейн пишет об очередных шуточках Бекки, говорит, та души в малютке не чает.

Подруга наотрез отказалась от переезда, а потому я предложила ей место личной служанки сестры в ее новом доме. Это стало началом новой дружбы и нескончаемого потока писем с подробным пересказом их веселых бесед.

– Пригласим их ближе к зиме, когда закончится сезон дождей? Быть может, они присоединятся к Аделаиде и приедут вместе?

– Я и сама об этом думала! – воодушевилась я, принимая из рук Вимала трость, когда тот опустился подле сына. – Тогда завтра же отправлю ответ сестре и напишу Аделаиде.

К тому моменту, должно быть, у Лалит с Раджем уже появится малыш…

– Так что вы хотели мне показать? – Я пропустила пальцы сквозь волосы сына, погладив его по голове. Огромные черные глаза тут же взметнулись ко мне.

– О, мы кое-что выучили, – ответил Вимал.

Улыбка еще ярче расцвела на моем лице, и я послушно опустилась рядом, предвкушая выступление двух самых родных людей на земле.

– Готов, Анкер?

Малыш бойко кивнул, отчего темная кудряшка упала на лоб. Крошечными пальчиками одной руки он зажал струны на верхней части ситарного грифа, а вторую руку держал ниже, у восьмого лада.

Сколько бы ни твердила Вималу, что четыре года – рановато для обучения музыке, сердце все равно подпрыгивало, видя, как сын пытается играть. Как растет копией своего отца.

– Хорошо, тогда, как учили… – Надев на палец мизраб, Вимал начал медленно перебирать струны, заполняя залу музыкой, а Анкер поочередно зажимал то один, то другой лад на длинном грифе.

Задорная, яркая мелодия заискрилась в моей груди. Радостно разливалась она по телу, согревая и ободряя, призывая раствориться во всеобъемлющем счастье, что объединяло нас.

На кончиках ресниц выступили слезы от того, как они похожи. Мой муж – моя любовь и сбывшаяся мечта, и мой сын – его маленькая черноглазая копия.

Я прижала руки к груди, благодаря всех богов за судьбу, что они мне уготовили. За все испытания, что пришлось пройти в попытках вернуться домой. Ведь именно благодаря им я смогла понять, что дом – это не место, куда можно вернуться. Дом – это люди, которым ты отдала свое сердце.

И сейчас, сидя в гостинной зале за тысячи миль от Беркшира, наблюдая за тем, как муж учит сына играть на ситаре, я наконец была дома.

КОНЕЦ