Хозяин вернулся. И не один.

– Доктора! Доктора! Живо за доктором пошли, Констанция!

Голос Ричарда сокрушался громом среди полуденной тишины поместья, пока оскалившаяся экономка носилась раненым зверем.

– Воды! Тряпок! Сменную одежду хозяину подготовьте! Ну, чего уставились?!

Слуги суматошно бегали с тазами и тряпьем, сотрясая полы, а я, оцепенев, приросла к месту. Что случилось?..

– Джесс, воды питьевой, живо! – прикрикнула экономка, не разжимая зубов.

Доктора? Графу плохо? Он ранен? Не должен был вернуться так рано… Да что стряслось?!

Сдавленной груди стало жарко и тесно. Прижимая к ней графин чистой воды, я шагнула в покои хозяина, которого двое мужчин подводили к ложу.

– Ты совсем спятил? Ричард! А ну, отпусти, я что, по-твоему, стоять не могу?!

Дворецкий мигом послушался, отойдя от графа, а вот Ричард продолжал придерживать друга за плечо:

– Замолчи, упрямый болван, ты ранен! Констанция, где доктор?!

– Это царапина, дубина, а ну, пусти!

Резко скинув с себя руку, Генри Одерли поморщился.

Я увидела, как распускается на белоснежной рубашке кровавое пятно. Во рту пересохло.

– Милорд… – Испуганный шепот сорвался с губ. Холодная дрожь прокатилась от макушки до щиколоток, пальцы крепче сжали стекло графина.

Генри…

Он раздраженно опустился на кресло подле окна, а я, повинуясь лишь смутным предположениям, действовала в тумане страха – протянула графу бокал, что тот с жадностью выпил в один глоток. Отворила окно нараспашку и вновь предложила воды.

– Устроили цирк, – гневно выпалил он, отставляя бокал. Тоненькая струйка воды стекала с его подбородка. – Констанция, не надо доктора, не слушайте этого жалобщика.

– Это я жалобщик? Я?! – Ричард приблизился к нему в два разъяренных шага. – Это безрассудство, Генри! Ты ранен!

– Это царапина.

– Кровь не останавливается!

– Остановится.

– Как зашьют, так и остановится! Констанция, где доктор, дьявол его дери?!

– В пути, милорд.

– Ричард, что за черт? Ты ведь с дамой говоришь, где твои манеры?

– Оставил в злосчастном Глостершире, будь он проклят!

– Не ты один здесь любишь проклятиями сыпать, – ухмыльнувшись, граф обернулся ко мне, но тут же зажмурился от боли.

Мне хотелось плакать. Плакать и просить, чтобы перестал глупо храбриться. К счастью, в комнату ворвались слуги, и я смогла дать волю порыву, сорвавшись с места, выхватила у девушек таз с водой и, поставив его у ног хозяина, опустилась на колени.

Суматоха стихла. Народ безмолвно столпился в дверях, все молчали, переводя дыхание. Я чувствовала, как его взгляд прожигает мой затылок, когда смачивала ткань в ледяной воде.

С помощью Ричарда Жестокий Граф освободился от камзола, но рубашку снимать не стал, лишь высвободил руку из широкого ворота. Моему взгляду открылась глубокая, черная рана, сочащаяся кровью.

В голове стало пусто. Сердцу – тесно. Не размышляя ни секунды, ведомая лишь всепоглощающим ужасом, я вздернула дрожащую руку и прижала ткань к горячей груди графа Одерли.

Он зашипел, откинув голову.

– Простите, ваше сиятельство.

Ткань сразу же пропиталась кровью, стала теплой и темной, а потому я поспешила взять новую и повторить содеянное. Его грудь тяжело вздымалась – так штормовое море выбрасывает на берег волны.

– Что, уже не боишься?

– Я… Простите, милорд, не понимаю.

– Все понимаешь. – Он склонил голову, встретившись со мной взглядом. Насмешливым. Бесстыжим. Будто и не ранен вовсе, будто не его кровь под моими ладонями.

– Как на зверя на меня глядела. А теперь…

А теперь я вновь на коленях перед тобой, как и в первую встречу. Ничего не изменилось.

– Боюсь. Боюсь, милорд.

– Честная Джесс… – тихо ответил он, запрокинув голову. – И храбрая.

Нет. Нет, не честная вовсе. После его слов захотелось отмыться. Не от крови, нет, от стыда.

К счастью, мучительный миг прервали шаги доктора, и экономка живо выпроводила из покоев всех, включая меня.

До конца дня, куда бы я ни шла и чем бы ни занималась, драила ли полы, сметала ли пыль, натирала вазы или выбивала мягкую мебель, – повсюду слышала я его голос: «Честная Джесс. И храбрая».

Прежде чем уснуть, до глубокой ночи из меня лились горькие слезы. Я оплакивала человека, которым так и не смогла стать. Честной. И храброй.

* * *

В выходные в церковь меня не пустили. Не оплошала вновь, нет, но кто-то должен был остаться вместе с графом, и… он выбрал меня. Ума не приложу почему. В последние несколько дней в покои дозволялось входить лишь экономке, Ричарду и леди Солсберри. Златокудрая красавица навещала его ежедневно, проводя в покоях графа по нескольку часов.

Без мужа! В покоях!

Я резко сдула непослушный локон со лба, разглядывая книги в библиотеке. Надписи на стройных корешках размылись потоком мыслей, а руки сжались в кулаки.

И куда ее муж смотрит? Разговоры ведь пойдут! Неужели безразлична к своей репутации?

Я принялась бродить по книжным рядам, спокойная, что никто не сможет меня обнаружить – почти вся прислуга разбрелась и в северном крыле я осталась одна. Решила, что не стану думать о нем, не хотела вспоминать, как он меня в руках держал или как слова его в моей груди раздаются. Он убийца и жестокий помещик, что отрубает языки слугам и проводит часы в покоях с замужними женщинами.

– Убийца… – прошептала я, не на шутку разозлившись на хозяина. – Весь из себя благородный, к женщинам прислушивается, проклятиями сыпать запрещает… – Внутри разгоралось пламя. – Алигьери, Рабле, Сервантеса читает… а потом что? Потом уезжает на некое «дело» и возвращается с ранением?! – Огонь гнева вырвался наружу рваным кашлем.

Рука дернулась ко рту в попытках скрыть звук, но вдруг прижалась к саднящему горлу. Воздуха. Воздуха не хватало, но чем больше я старалась глотнуть его, тем глубже прорастал кашель.

Я нашла опору в книжном шкафу, восстанавливая дыхание.

– Фортуна… Сколько же здесь пыли. И куда смотрит прислуга? – Мне удалось криво улыбнуться и даже сделать глубокий вдох полной грудью, которого так жаждала.

Покуда кабинет закрыт на время недомогания графа, а Абигейл не скоро вернется, могу прибраться здесь, а то ведь это никуда не годится.

По огромным окнам коридора барабанили косые струйки дождя. Пытаясь попасть стуком шагов в их беспорядочный ритм, я шла в кладовую за тряпками, когда слуха коснулся он.

Призрачный плач.

Я застыла. Страх ледяными пальцами пересчитал ребра сверху вниз.

Звук был похож на птичью трель, вой скрипки и звон стекла одновременно. Печальные ноты, сплетаясь в мелодию, вонзались мурашками в тело. Музыка влекла меня, разливалась над головой и умоляла последовать зову. Она привела к большим дверям белого дерева, которые я завороженно растворила.

Длинные пальцы хозяина, сжимающие незнакомый предмет, замерли. Черные глаза, быть может, и взметнулись ко мне, но точно не знаю – мой взгляд был прикован к странному инструменту в его руках. Подобно гитаре, деревянный корпус имел несколько струн, но гриф был вытянут и возвышался высоко над головой жестокого графа.

Что это такое?

– Простите, милорд, мне так жаль. – Совсем не жаль. – Я услышала звук и подумала…

– Не извиняйся. – Низкий голос совсем не подходил плачущей мелодии, которую пару мгновений назад издавал предмет. – Понимаю твое любопытство. Ты такого, должно быть, никогда не видела?

– Никогда, ваше сиятельство. Если позволите спросить… Что это?

– Это ситар. – Ладонь хозяина прогладила блестящий корпус вытянутого инструмента. – Я привез его из Бенгалии, как только… Несколько лет назад.

Не могла отвести взора от пальцев, лежащих на струнах.

– Спрашивай. Вижу, что любопытная.

– Спасибо, милорд, – шумно выдохнула. – Стало быть, то не призраки?

– Призраки? – Он склонил голову.

– Да, милорд. Призраки.

Только разглядев, как уголок его губ приподнимается в улыбке, поняла, как глупо это звучит.

– Ходят слухи, что в стенах Дарктон-Холла по ночам плачут призраки. Этот звук… Он не похож ни на один из инструментов, что доводилось слышать, и… – Перестань лепетать! – По ночам доносится до чердака, я думала поначалу, что мне чудится, но потом сказали, что, должно быть, ветер свистит…

Глаза цвета обсидиана едва заметно округлились, придавая его лицу совершенно новое, удивленное выражение. Волнение заскулило в солнечном сплетении, и я поспешила оправдаться:

– Простите, это все глупости.

– Нет, вовсе нет. У инструмента принцип тот же, что и у гитары, но звучит он иначе, поэтому, полагаю, слухи и поползли. Здесь больше струн, к основным семи добавляются еще одиннадцать – тараф. Благодаря им мелодия и получается такой…

Пальцы забегали по длинному грифу, и в пространстве между нами заструилась музыка. Укрывающая светлой печалью, она проникала под кожу, плакала или молилась.

– …Особенной, – шепнула я, когда хозяин остановился. – Это очень красиво, милорд. Никогда прежде не слышала ничего подобного.

– Неудивительно, для здешних мест такой инструмент – редкость.

– Позвольте спросить, вы научились играть в Индии?

Ответом мне был легкий смех, заполнивший повисшую тишину.

Жестокий Граф Одерли смеялся!

– П-простите…

– Кончай извиняться, это начинает утомлять. Если перед каждой фразой твердить «простите, милорд», сколько же лет жизни придется на это потратить?

– Полагаю, много.

– Вот именно. Не трать драгоценное дыхание – заранее прощаю за каждый вопрос.

Непривычно тепло и мягко смотрел он прямо в меня, и от этого хотелось сгореть на месте.

– Тогда… Как вы себя чувствуете?

– Прекрасно я себя чувствую – Ричард разыграл спектакль на пустом месте!

– А мне показалось, порез был глубоким.

– Вот как, значит, и ты на его стороне? Разве не должна прислуга во всем поддерживать милорда?

– Во всем прислуживать милорду, – сказала я, будто поправляя его, и он довольно хмыкнул.

– Что ж, раз поддержки твоей не сыскать… Да. Отвечая на твой вопрос, да, я научился этому в Индии, во время одной из поездок в Бенгалию.

Руки его вернулись к струнам, а потому я, не понимая, позволено ли остаться, поклонилась и направилась к выходу.

– Останься, Джесс. – Я обернулась. – У меня редко бывают слушатели.

– Почту за честь, но… Я не искушена в музыке. Боюсь, не смогу быть вам слушателем достойным и…

– Сядь. – Он кивнул на обшитое зеленым бархатом кресло, соседствующее с диваном, на котором сидел сам.

Хозяйской мебелью пользоваться? Я не ступила ни шагу, пока он не повторил приказ, но и тогда не послушалась. Куда кивнул он, там и опустилась на темный ковер, подле кресла.

– Не посмею.

– А приказа ослушаться посмеешь?

– Посмею, коли милорд просит о том, что прислуге по своему положению делать не позволено.

– Значит, путы положения имеют вес больший, чем мое слово? – Шрам от ехидной улыбки смялся на его щеке.

– Сегодня ваше слово одно, завтра может другим статься, а вот положение – неизменно, и коли нельзя мне…

– Завтра другим статься? Порки опасаешься?

– Я не… Лишь не хочу давать повода, милорд. – Их и так более чем достаточно.

– Хоть раз ты тут была бита?

– Нет. – А Джек – да!

– Обращается с тобой кто из прислуги плохо?

– Нет, милорд, прос… – Я сглотнула извинение. – Не обращается. Но нельзя хозяйской мебелью пользоваться. Не посмею.

– Какая упрямая… – Глаза его зловеще блеснули. – Пусть, если это твоей выслугой продиктовано. Если же из страха, Джесс, то посмотри на меня. – Я несмело подняла взгляд. – Я не такое чудовище, каким меня считают.

Из-под его пальцев полилась мелодия, медленная и тягучая. Тонкой струйкой она текла под кожу, плавя внутренности, перебирая вены. Я пыталась сглотнуть подступающий к горлу ком, но попытки были тщетны. Глаза предательски щипало. На высоком аккорде, когда мелодия на миг оборвалась, чтобы затем зазвучать вновь, вместе с ней по щекам скатились несколько постыдных слез.

Я не такое чудовище, каким меня считают.

Такое… Нет, не такое. Или?..

Застыв на верхней ноте, плач прекратился вместе с моим. С разбереженной, вскрытой душой я смотрела на Генри Одерли, совсем не понимая теперь, кого вижу перед собой.

– Вы талантливы. – Вот и все, что смогла сказать.

– Спасибо. Не ожидал, что мое бренчание может иметь подобную силу, я не хотел расстроить тебя.

– Мелодия печальная, милорд, и играете вы проникновенно. Позвольте спросить, вы…

– Да, написал сам, – сказал он, подкручивая струны, будто бы в этом не было ничего странного.

– Большая честь, милорд…

– Только не надо льстить.

– А вот и не льщу! Как и говорила, слушатель я неискушенный, но моя бывшая госпожа музыку любила, а потому и мне зачастую счастливилось слушать. Фортепиано звучит прекрасно, но это… ситар… и мелодия… Никогда раньше я не лила слез по такому поводу.

Суровое лицо его смягчилось, а морщинка меж бровей разгладилась.

– На фортепиано я тоже играю.

– Правда?

– И на скрипке.

Видимо, вспыхнувший интерес так явно озарил лицо, что он не смог этого не заметить.

– Любишь скрипку?

Обожаю!

– Конечно, милорд, да только кто же не любит?

– Аделаида, например.

Я прямо-таки услышала, как теплая близость разбилась вдребезги, и осколки ее полоснули меня по сердцу.

– И очень зря, – продолжил он. – Ничто не сможет передать диапазон чувств более широкий, чем скрипка. Сыграю для тебя как-нибудь.

Для меня?

Хоть изморозь от упоминания леди Солсберри еще холодила воздух, я будто бы глядела на нового человека, какого-то другого графа Одерли. Рассуждающего о глубине музыки и диапазоне чувств.

Еще несколько недель назад я была уверена, что у него их нет.

– Ты не должна говорить о том, что видела и слышала, – задумчиво просил он.

– Не скажу… Стало быть, милорд, природа щедро одарила вас талантом.

– Не талантом, но страстью – точно. Была бы иная судьба, я бы посвятил себя музыке, но… Быть может, в следующей жизни?

В какой такой следующей жизни?

– Может быть. – Бесцветное эхо повторило его слова, пока я утопала в темноте глаз, что в эту секунду и в этой комнате вовсе не пугали меня.

Покинув залу, я прижала руку к груди, пытаясь затолкнуть обратно выпрыгивающее сердце.

Куда ты, черт тебя дери? А я куда? Не знаю!

Ноги несли меня дальше от малой гостиной, повинуясь неявному инстинкту. Так зверь бежит от направленного на него дула, но от страхов я убежать не могла.

Он точно был в Индии в эти два года, в Бенгалии, играет на их инструментах. Музыкант, и талантливый. Фортуна, что еще? Что еще?! Что еще я узнала, находясь с ним наедине? На что потратила время?!

Распахнув двери столовой, со всего маху налетела на жесткую женскую фигуру. Экономка, сжав тонкие губы, смотрела на меня сверху вниз.

– Ай! Ах, миссис Клиффорд, простите!

– Джесс, да убережет тебя Господь, чего ты носишься как егоза?! Живо приведи себя в порядок и готовь чай. С минуты на минуту прибудет мисс Бэлл с отцом.

– Мисс Бэлл?

– Да. Невеста графа и будущая графиня Одерли.