Я взяла в руки фотографию, сделанную много лет назад: первая медаль, достижение, которым все гордились. На фотографии мальчишки – Роберт, Тимур и Макс – застыли в прыжке, медали разлетелись в разные стороны, их держали на шеях только ленты. Интересно, как детская радость победы отличается от радости взрослого спортсмена. Детские эмоции наполнены искренним ликованием и счастьем. В них нет скрытой боли или страха. Взрослый спортсмен вкладывает в свои эмоции падения, преодоление, упорство и тяжкий ежедневный труд. На этой фотографии мой брат и его друзья смеются так, как вчера смеялись дети, которых мы навещали в больнице.

Изумление – это единственное чувство, которое я испытываю, когда думаю о том, что произошло вчера. Это тот Макс, которого я знаю всю жизнь?

Я никогда бы не подумала, что он способен нацепить оранжевый парик и красный клоунский нос. Я даже не знала, что он умеет скручивать собачек из шариков. А в то, что он добровольно отправился к детям, не верю до сих пор, хотя была там и сама все видела. У неприступного, холодного и сосредоточенного только на хоккее Макса есть другая сторона, о которой никто не знает.

– Ты давно это делаешь? – спросила я, пока мы ехали домой.

– Ты имеешь в виду – наряжаюсь клоуном? – Он усмехнулся. – Да, еще до отъезда начал. Увидел объявление и пришел. Я работаю с Леной, Лешей и Митей года четыре. Смешно подпрыгивать и падать я не научился, а вот с шариками управляюсь довольно сносно.

– Не умаляй своих способностей, в том, что касается надувных животных, ты просто ас.

– Хоть в чем-то я ас, – рассмеялся он, но плохо прикрытая грусть сквозила в каждом слове.

– Макс, ты прекрасный хоккеист, если ты об этом, – попыталась я его утешить, но он только отмахнулся.

– Не нужно меня жалеть.

– Еще чего, – фыркнула я, – зачем мне тебя жалеть? Я просто говорю что думаю.

Мы помолчали немного.

– Почему дети? – допытывалась я. – Ты не похож на того, кто очень любит детей.

Он посмотрел на меня так, будто я сказала самую оскорбительную вещь на свете.

– Если тебя это утешит, то я сдаю кровь как донор и не знаю, к кому она попадает после этого, может быть, и к взрослым.

– Я не знала, – удивленно сказала я. – Это больно?

Макс отрицательно покачал головой и улыбнулся.

– Нет.

– А разве можно, у тебя же есть татуировка? – Я указала на его руку.

– Нужно, чтобы прошло около года. Я свою давно сделал.

Я кивнула.

– Ты удивил меня, – тихо сказала я.

– Почему? – Теперь он вскинул брови. – Что в этом такого?

– Не знаю, но у меня нет друзей, кто бы это делал.

Макс ухмыльнулся и сказал:

– А ты подкинь идею своей подруге, пусть она употребит энергию на благо человечества, а не заставляет тебя бегать полуголой по улицам.

Я моргнула и почувствовала, как мои щеки теплеют… В голове вспыхнули воспоминания, как Макс рассматривает мою обнаженную грудь и держит меня за руки, как на его лице отражается недоумение и еще что-то. Я заерзала, представив его серые глаза, рассматривающие мое тело, а потом и его голый торс, когда он снял майку. На какую-то долю секунды мы вдвоем оказались раздетыми до пояса. Я вспомнила свою мысль, которая пробежала так быстро, что тогда я не сумела ее поймать: как было бы здорово прижаться к нему, кожа к коже, без всяких барьеров. Я отогнала от себя это чувство и уставилась в окно, боясь взглянуть на Макса, словно он мог подслушать, о чем я думала.

– Ага, – промычала я, уже и не помня, о чем мы говорили. Я пыталась привести эмоции в порядок и не выдать себя невесть откуда взявшимся учащенным дыханием.

– Мне нравится теория малых дел. Каждый может совершить маленький поступок, чтобы сделать мир вокруг лучше, – вдруг сказал Макс. – Ты сегодня совершила. – Он помолчал и добавил: – Я горжусь тобой.

Я посмотрела на него так, будто у него выросли рога и появились крылья. Да что такое? Макс что, решил заставить меня за один день полностью изменить представление о нем? Или он всегда таким был и я просто не замечала, а сегодня с него начали опадать верхние слои?

Сделать мир вокруг лучше – я и сама этого хотела, потому и пошла в науку. Но я мыслила глобально, мне хотелось открытий, хотелось создать большое и весомое. Я никогда не думала о таких простых вещах, как сдать кровь или поехать в больницу, чтобы поднять малышам настроение.

– Открою тебе тайну, – прошептала я, – только обещай, что не будешь смеяться.

Мак приложил ладонь к сердцу:

– Клянусь жизнью кошки из соседнего двора, – торжественно произнес он.

Я хмыкнула и призналась:

– Я не знаю, какая у меня группа крови.

– Оу… – Лицо Макса стало озадаченным. – Почему же это такая тайна, что на кон поставлена кошкина жизнь?

– Ну я же учусь на биоинжиниринге, где вообще то надо бы знать… – протянула я с улыбкой.

– Ладно, я никому не скажу, – пообещал Макс, – тем более на твоем факультете. А в следующий раз возьму тебя с собой. При сдаче крови мгновенно определят группу, ты ее узнаешь, и жизни кошки больше ничего не будет угрожать.

Я кивнула и закусила губу. Теперь у нас с Максом есть общие дела. Очень необычно.

– И когда в больницу с представлением поедешь, тоже возьми. По-моему, я отлично справилась сегодня, – попросила я.

– Конечно, – сказал Макс и сделал странную вещь: взял мою руку и легко сжал ее. Я смотрела на свою ладонь, утопающую в его, а потом перевела взгляд на лицо Макса. Он смутился и вернул руку на руль. Оставшуюся часть пути мы проделали в неловкой тишине, но почему-то я продолжала чувствовать его незримое прикосновение.

Домой вместе со мной Макс зашел только на минуту. Он переоделся и ушел, нацепив отстраненное выражение лица. На секунду мне даже показалось, что его улыбки были моей выдумкой и ничего на самом деле не было.

Поставив фотографию на место, я не знала, чем заняться. Идти я никуда не могла, поскольку было уже поздно – половина одиннадцатого. Макс до сих пор не появился. Я послонялась еще немного по квартире, обнаружив, что незаметно для себя приближаюсь к комнате Роберта. Она меня влекла, как акулу, которая учуяла запах крови и уже не может думать ни о чем другом. Перед дверью я остановилась, попробовав призвать остатки здравого смысла. Не обнаружив никаких угрызений совести, я толкнула дверь.

Комната была наполнена ароматом парфюма Макса. Я включила настольную лампу. Света она давала немного, и так у меня не было ощущения, что я делаю что-то запрещенное. Если бы я включила верхний свет, чувство вины накрыло бы меня с головой.

В комнате не было ни одной лишней вещи. Если бы я не знала, что Макс живет здесь, то не смогла бы увидеть его присутствие. На столе аккуратной стопкой лежали книги Роберта, я не была уверена, достал их с полки Макс или они остались от брата. На прикроватной тумбочке появилась беспроводная зарядка для телефона – и, пожалуй, все. Я покружила по комнате, словно пытаясь убедить себя, что не делаю ничего предосудительного, с каждым шагом приближаясь к шкафу и прислушиваясь к себе – ничего. Отлично, подумала я и распахнула дверцы.

Вещи лежали аккуратными стопками. Я протянула руку и потрогала – обычные футболки, но сердце мое провалилось в пятки, а по коже побежали мурашки. На другой полке лежали джинсы и худи. Большой выдвижной ящик был забит спортивной и тренировочной формой, а в ящике поменьше лежало белье. Я зачем-то оглянулась и развернула трусы Макса – боксеры. Мне это понравилось, не люблю парней в плавках. Удовлетворив свое любопытство, я сложила трусы и хотела выйти из комнаты, тем более что Макс мог вернуться в любой момент, но, дойдя до двери, вернулась, вытащила из аккуратной стопки серую футболку и забрала с собой. Это была та самая футболка, которую он мне тогда предложил.

Я легла в кровать, но сон не шел; ни книга, ни приложение для вечерней медитации не помогали. Я лежала на спине и сжимала футболку, которую спрятала под подушку. Зачем я все это проделала, объяснить не получалось.

Около двух часов ночи входная дверь хлопнула. Я специально закрыла дверь в свою комнату неплотно, чтобы услышать, когда придет Макс. Он негромко с кем-то говорил:

– Да, прав ты, черт побери. Ты думаешь, я сам не знаю?

Он прервался, а затем сказал:

– Подожди минутку.

Я услышала шаги, затем скрип приоткрывшейся двери. Сквозь ресницы я увидела Макса, сунувшего голову в комнату. Затем послышался звук удаляющихся шагов, и голос Макса продолжил:

– Мне и тренер говорит все время. Господи, мне уже даже Миша сказала, что я напряжен и это с трибун видно.

Он снова помолчал.

– Я знаю, Тим. Знаю. Я за все переживаю: чтобы сыграть хорошо и с Мишей было все в порядке. Думаешь, легко все время быть злым полицейским?

Тимур что-то сказал ему, и Макс хмыкнул.

– Ты не добрый полицейский, Тим, не льсти себе. Ты просто жилетка для слез. Миша и близко по тебе больше не сохнет. У нее другие интересы, друзья, парни какие-то.

Что?

Какие парни? Как мне это сделать, если он меня держит на коротком поводке?

Я прислушалась, сползла с постели и припала ухом к двери. Голос Макса удалялся.

– Да не переживай за нее, – сказал Макс. – Миша просто звезда. Кирилл Ли ее увидел – теперь и дня не проходит, чтобы не спрашивал о ней. Она кружит парням головы. Все так, как и должно быть. Да, Тим, Роберту окей с этим. Не переживай.

Что за вранье?

Кто такой Кирилл Ли?

И зачем все это Максу?

Удивленная, с головой, мгновенно распухшей от вопросов, я снова легла в кровать. Но теперь сон вообще не призывался никакими заговорами. Вдруг вспыхнул экран телефона, я бросила взгляд на стену; туда, где показывали время электронные часы. Кто может писать в такое время?

Тимур

Привет. Ты давно не звонила. Как дела?

Что, черт возьми, сегодня творится? Ретроградный Меркурий зашел в восьмой дом лунного календаря?

Мы переписывались с Тимуром целый час. Он был мил, как обычно, но что-то изменилось. Если бы я не знала его, то решила бы, что каждая строчка наполнена… игривостью? Флиртом? Быть этого не может.

Со мной явно творится какая-то чертовщина. Хотя, может, это не чертовщина вовсе, а мне просто нужен мужчина. Гормоны никто не отменял. Мерещится флирт в эсэмэсках Тимура, и я украла футболку Макса.

Этой ночью кошмары мне не снились, зато снился Макс. Он носился по льду как выпущенная стрела, обходил соперников, встречая их жестким корпусом или железным плечом, делал пасы, получал шайбу и снова бежал к воротам противника. Каждый раз, когда он забивал шайбу, то складывал ладони сердцем, так же как и я на том фото. И я почему-то знала, что этот гол он посвящает мне. И мое сердце на секунду замирало, чтобы потом сорваться в галоп.