Злорадство от мысли о чужом несчастье – принцип, описанный Зигмундом Фрейдом. Тиффани Уотт Смит, историк культуры, добавляет, что это «ликование при виде чужих несчастий становится еще более изысканным, когда другой человек, кажется, заслуживает этого в силу своей презренности, самодовольства или гордыни». По словам юмориста Пьера Депрожа: «Недостаточно быть счастливым, нужно, чтобы другие были несчастны», или Ницше: «Если у человека есть сиюминутные причины быть счастливым самому, он тем не менее накапливает несчастья своего ближнего и получает от них злокачественную радость».

Разве вы никогда не испытывали эту злую радость, это неуместное удовольствие, когда ваш назидательный коллега провалил презентацию на собрании, или ваша бывшая девушка разбила машину на выезде из гаража, или когда известный, богатый, идеальный мужчина оказался втянут в грязную интрижку, связанную с сексом и деньгами? Злорадство подпитывается низкой самооценкой, завистью и социальным сравнением. Несчастья других людей в конечном итоге восстанавливают нашу уверенность в себе, потому что мы чувствуем, что естественный порядок вещей восстановлен. Тем более что мы сами не принимали в этом никакого участия. Как можно ограничить или остановить это уродливое удовольствие и нежелательную эмоцию? С помощью чувства вины, которое может внезапно охватить субъекта, если первоначальное бедствие, постигшее его соседа, станет слишком драматичным. Но где начинается и заканчивается наша темная сторона, наше злорадство? Вероятно, это зависит от разрыва между нашим эгоистичным инстинктом и нашей личностью.

Именно за годы практики и тесного общения с сотнями пациентов я познала множество вариантов сочетания добра и зла. Поняла, что мир никогда не бывает черно-белым, и что существует палитра тонких оттенков между тем, что мы демонстрируем, и кем на самом деле являемся.

Я помню одного человека, у которого была адреналиновая зависимость, связанная с экстремальными занятиями – прыжками с парашютом, с тарзанки, автогонками. Потребность в адреналине была связана с травматическим прошлым, в котором он подвергался физическому насилию со стороны отца-алкоголика и с потворствующей матерью. Когда в детстве он играл на улице и слышал, как отец кричит в окно, приказывая ему идти домой, он понимал, что каждый шаг по направлению к дому – это шаг навстречу насилию. Отец останавливался, только когда его сын терял сознание. Наша работа позволила ему осознать, что тяга к риску была связана не столько с его хобби, сколько с пережитыми страданиями. С прошлым, которое продолжило проявлять себя в настоящем.

Опыт практикующего психолога помогает мне в работе поведенческого аналитика, особенно при подготовке и оказании помощи в проведении допросов жертв и задержании подозреваемых полицией. Иногда приходится искать общую нить, связывающую прошлые события и нынешнее поведение, и это не всегда очевидно. Раны и слабость порой прячутся друг за другом или сливаются воедино. Их выявление путем изучения заключений психиатров и психологов, допроса свидетелей и проведения расследования может помочь лучше понять собеседника и найти нужные слова, чтобы разговорить его.

Работая в частной практике, я продолжала питать страсть к психокриминологии – читала книги на эту тему и прошла курс «Психологические методы в криминологии» в Лилле. Лекции, прочитанные генеральным комиссаром Абделькадером Харуном, бывшим жандармом Жаном-Франсуа Абгралем и бывшим судьей Жильбером Тилем, обновили интерес к расследованиям и составлению профиля преступников. Было здорово просто поговорить с профессионалами в этой области, которые рассказали о реалиях профессии, а также о знаковых делах, над которыми они работали. Например, дело Франсиса Хольма, серийного убийцы, совершившего более десятка убийств, или дело Ги Жоржа, серийного убийцы и насильника из восточной части Парижа, приговоренного к пожизненному заключению за 7 убийств, совершенных в 1990-х годах.

В 2010 году я увидела объявление о вакансии психолога в полицейском участке Мюлуза. Я решила попробовать подать заявление… и меня взяли.