Мы хотели бы лично поблагодарить мать одной из жертв за согласие поделиться своим опытом судебного процесса. Не передать словами, как тронул нас этот знак доверия. Простое и мощное, необычное и конкретное, ее послание свидетельствует о желании помочь тем, кто сейчас проходит через подобный долгий и трудный судебный процесс, после преступления, жертвой которого стал близкий человек.
Когда я встала тем зимним утром, сама не знаю почему, у меня возникло неприятное чувство, похожее на предчувствие, даже заболел живот. Мы завтракали, и один из моих детей сказал мне, что Кристель нет в ее комнате. Меня внезапно охватило беспокойство, и я поняла, что случилось что-то серьезное, ведь моя дочь никогда не уходила без предупреждения. В то же время я поняла, что в ту ночь не слышала шума от входной двери. Я зациклилась на этой детали и в течение многих лет задавалась вопросом, почему я не слышала звука входной двери. Но ведь я и не могла ее услышать, потому что мой ребенок не вернулся домой. Мы начали обзванивать друзей моей дочери, но безуспешно. Тогда я села в машину и поехала по их домам. Они сказали мне, что моя дочь ушла в конце вечера, около 11 часов, и они понятия не имели, почему она не вернулась домой. Я позвонила в больницу, подумав, что, возможно, произошел несчастный случай.
Мы чаще подозреваем несчастный случай, чем трагедию, через которую пришлось пройти. Ночью в больницы молодых людей не привозили, и не было сообщений об авариях. Я позвонила в жандармерию, и мне объяснили, что, поскольку я нахожусь на территории полицейской юрисдикции, должна связаться с ними и рассказать об исчезновении своего ребенка. Тем не менее попросили меня на всякий случай описать, как была одета моя дочь. Это был необычный телефонный разговор.
После этого разговора я позвонила в ближайший полицейский участок. Этот телефонный разговор был катастрофой. Меня даже не спросили, во что была одета моя дочь, и моя тревога осталась без внимания. Сколько бы я ни твердила, что у моей дочери не было причин убегать из дома, по его словам, мне следовало снова встретиться с ее друзьями и настоять на том, чтобы они рассказали больше. Я снова приехала к ее друзьям и попросила у них номера телефонов молодых людей, присутствовавших на вечеринке. Все они сообщили, что моя дочь ушла домой пешком. Тогда я снова позвонила в полицейский участок и рассказала, что поговорила с молодыми людьми, и никто не смог мне рассказать ничего нового. Меня во второй раз попросили быть более настойчивой. Я не знала, что делать, была расстроена и подавлена. Мои родные отправились проверять дороги, а я вернулась к друзьям дочери. Они сообщили мне, что она была не в лучшем состоянии, ей казалось, будто за ней следили, а какое-то время назад ей угрожали ножом. Я подумала: это не может быть правдой! Ведь она должна была мне рассказать об этом. После разговора снова позвонила в полицейский участок, и снова меня отказались слушать. Так как я больше не могла этого выносить, плакала от боли и не могла понять, почему меня не слушают и ничего не делают. Казалось, никто не воспринимает мою ситуацию всерьез. Чувствовала себя одинокой и беспомощной. Как бы близкие ни пытались меня успокоить, ощущала, что случилось что-то серьезное, это трудно объяснить.
Был уже почти полдень, когда полицейский по телефону попросил меня приехать и сделать заявление в полицейском участке. Со мной поехала подруга, и в приемной я еще раз объяснила всю ситуацию. Я была в состоянии крайнего волнения, когда полицейский предложил мне сесть и подождать. Да, снова ждать. Чувствовала себя непонятой, одинокой и бессильной. Отсутствие внимания и заботы сводило с ума, соответственно, я злилась все больше и больше. Сидя в приемной, услышала по рации слова «поножовщина» и «молодой человек». Я не хотела в это верить… К счастью, моя подруга была рядом.
Не знаю, сколько прошло времени на самом деле, казалось, что я ждала целую вечность. Я наблюдала за прибывающими людьми, объясняющими свои мелкие проблемы, в то время как я искала свою дочь, и это было ужасно. Почтальон, которого я очень хорошо знала, прибыл в приемную полицейского участка. Он сказал полицейским, что его попросили прийти, потому что он обнаружил девушку. Вдруг он повернулся и посмотрел на меня. Думаю, именно тогда я поняла, что он говорит о моем ребенке. Я спросила его, говорит ли он о моей дочери, но ответа не последовало. Страх и паника – все, что я почувствовала. К нам подошел полицейский и попросил меня рассказать ему, что я знаю. Много позже, на суде, этот полицейский извинился за отсутствие такта и поддержки. Он объяснил, что не мог рассказать нам раньше, его переполняли эмоции. Он будет извиняться за то, что не справился с ситуацией так, как должен был. Я могу понять, что в местной полиции не обучены сообщать близким о смерти. Тем не менее я не понимаю, почему в центральных подразделениях для этого нет компетентных людей. Методология – это все хорошо, но самое главное – это умение работать с людьми, а оно есть не у всех.
Я рассказала им об исчезновении моей дочери и о том, что ее друзья рассказали мне про их вечер. Через некоторое время он сказал мне: «Хорошо, я отправлю вас в больницу для опознания тела». Не сообщив мне, что это может быть мой ребенок и что она была убита при ужасных обстоятельствах. Никто не сказал мне, что мой ребенок был убит. Мне просто велели поехать на опознание тела и отпустили в больницу без сопровождения. Там я все рассказала, но ответом было то, что они ничего не знают об этом. Я была вне себя – полиция не сказала им, что мы приедем. Кричала и плакала. Нам сказали пойти и присесть, пока они будут разбираться. Прошло полчаса, а к нам так никто и не подошел. Я вернулась в приемный покой: «Ну же, они попросили меня приехать и опознать тело… Раз меня попросили, значит, что-то случилось, ну же, скажите мне!» После этого к нам присоединился медбрат, предложил кофе и стакан воды и больше не отходил от нас. Я ничего не взяла, мне ничего не хотелось – я хотела лишь понять, что происходит. Примерно в 15:30 он отвел нас к коронеру, который попросил нас рассказать ему, что мы знаем о ситуации. Повторила ему все то, что мне рассказали друзья дочери. Он ни разу не сказал мне, что мой ребенок умер. Просто сказал: «Вы все уже поняли», – и попросил медбрата отвести нас в палату и дать мне что-нибудь. Мы прошли через все палаты, где лежали пациенты, это было ужасно. По его словам, мы все еще должны были ждать, прежде чем отправиться на опознание тела.
Мы догадывались, что мой ребенок мертв. Тянулись часы, но ничего не происходило. Я не могла больше оставаться там, вышла и нашла свою семью, которая к этому моменту приехала в больницу. Один из моих родных рассердился на врача, выразив ему свое недоумение по поводу того, почему со мной так обращаются и заставляют ждать. Коронер сказал ему, что нам нет смысла оставаться, что нам лучше отправиться домой. Мы поехали домой, догадываясь, что моя дочь мертва, потому что нам ни разу не сообщили о ее смерти. Между тем у них не было сомнений, что это она, потому что в ее кармане было найдено удостоверение личности.
Через полчаса после того, как мы вернулись домой, приехали журналисты. Бессердечные люди, ищущие информацию для статьи. Я не помню в подробностях, как это было на самом деле, – лишь небольшие вспышки у нас дома, на этом все. Один журналист заявился к нашему соседу, чтобы собрать информацию о моей дочери. Никогда не прощу этих журналистов, потому что они опубликовали очень личные подробности о ней, даже не поговорив с нами. Я была очень потрясена. Против газеты потом даже создали петицию. Кажется, местные жители собрали 5 тысяч подписей. На следующий день мы прочитали в газетах, что моя дочь была убита.
В полдень полицейские пришли обыскать ее комнату. Я не хотела, чтобы они трогали вещи других моих детей, чтобы защитить их частную жизнь. Затем нам велели отправиться в полицейский участок, чтобы дать показания. Все, о чем я могла думать, – это найти свою дочь, так как до сих пор не видела ее. Они отказались ее показывать. «Ни за что! Вы говорите о моем ребенке и не хотите, чтобы я ее увидела? Нет, я хочу увидеть своего ребенка, и вы меня не остановите». Много позже я узнала, что мой брат ездил на опознание, однако был не в силах нам об этом рассказать. Он просто не мог. Ему было слишком больно.
Я приложила все усилия, чтобы увидеть ее, и нам удалось это сделать на следующий день. Нас сопровождали, и когда я хотела прикоснуться к дочери, мне велели убрать руку. Они встали между мной и дочерью, и через пять минут велели нам уйти. Что ж, по крайней мере, я ее увидела.
Это была крайне жестокая ситуация, и у нас не было достаточной поддержки. Они вели себя невероятно холодно и черство. Через несколько дней нас повторно допросили и взяли образец волос. Мы узнавали обо всем из прессы: о расследовании, об отчете о вскрытии, о том, как небрежно было проведено вскрытие коронером, которому, видимо, не терпелось попасть на вечеринку, и так далее. После этого периода полного неясности мы узнали, что какое-то время находились под подозрением, и тогда поняли, почему полиция толком ничего нам не говорит.
Я чувствовала себя не в состоянии заботиться о своей семье, так что решила обратиться за помощью к психологу. Точно не помню, кто именно с ним связался – я или кто-то из моей семьи. Он сразу же нас принял и поддерживал с нами контакт следующие два с половиной года. Тогда мы не почувствовали, что это нам помогло, однако теперь, когда я оглядываюсь назад, у меня в этом нет никаких сомнений.
Эта история потрясла нас всех, по-разному, но глубоко. Когда переживаешь подобную трагедию, школа, начальство и сверстники не всегда помогают. Одни понимают и оказывают реальную поддержку, а другие делают вид, будто ничего не случилось. Время шло, а вопросы «кто? почему? как?» все не давали мне покоя. Психолог постоянно твердил нам, что мы, возможно, никогда не получим ответов. Пытался подготовить нас к худшему сценарию. Я не могла его слушать. Мне нужны были ответы: кто, почему, как. Если бы не круг друзей, не знаю, как бы мы смогли дальше жить. Нам нужно было организовать похороны, а значит, узнать, когда мы можем забрать тело моей дочери. Все, что я помню сегодня, – это воспоминания о той церемонии. Священник всегда был рядом, но я не хотела, чтобы он говорил со мной о Боге. Мы встретились с директором школы, где учатся мои дети. А также с одноклассниками моей дочери, которым я пожелала успешно закончить учебный год и сдать экзамены – ради них и ради моей дочери. Не знаю, зачем, но мне нужно было это сделать.
ДИДЬЕ СЕБАН
СУДЕБНЫЙ АДВОКАТ ФИРМЫ «СЕБАНИ ПАРТНЕРЫ»
Как вы нашли в себе силы помогать другим?
У меня было трудное детство и юность. Мне пришлось построить вокруг себя панцирь и научиться справляться со всем, несмотря ни на что. В результате, я думаю, у меня появились силы, чтобы пройти через все это. Более того, я всегда занималась волонтерской деятельностью, помогала другим, движимая духом солидарности. И в свою очередь мне посчастливилось видеть, как люди оказывают мне поддержку в ответ. Я провела шесть месяцев в «черной дыре». Я не могла работать, сидела неподвижно и часто плакала. Друзья приходили навестить меня, выпить кофе, принести еды, потому что я похудела на двадцать килограммов. Я хотела все время быть на кладбище, хотела быть со своим ребенком. И несмотря ни на что, люди помогали мне. В нашем несчастье нам повезло, что нас поддержали друзья, ассоциация, соседи и наши работодатели. Не всем семьям жертв так везет. Сначала я думала, что соседи равнодушны к нашему несчастью, но это потому, что люди не осмеливались заговорить, боясь причинить боль. Сначала я этого не понимала. Только через несколько лет, когда они организовали турнир по петанку, чтобы собрать средства для ассоциации, они рассказали нам об этом, и я все поняла.
Таким образом, ассоциация – это возможность для людей, которые хотят помочь и принять участие в жизни общества, сделать это, не выглядя навязчивыми, не боясь показаться бестактными. Когда люди избегали нас или отворачивались, мне было трудно их понять, тем более что я подозревала их в том, что они обладают информацией или являются потенциальными преступниками, потому что они изменили свое отношение к нам. Но все было совсем не так: некоторые просто боялись сделать что-то не то, а другие были крайне бестактными. Я винила себя за то, что всегда помогала другим и, возможно, недостаточно слушала свою дочь, недостаточно поддерживала ее. В глубине души я знаю, что это чувство вины, с которым трудно справиться, потому что мы все всегда злимся на себя за то, что не сказали или не сделали того, что должны были сделать для человека, которого мы потеряли и которого так глубоко любили.
Поначалу над убийством моего ребенка работало много следователей. Первый следователь подозревал нас. Он был неприятным. Я злилась на него, потому что он плохо делал свою работу. Он уже все для себя решил и, похоже, не хотел рассматривать другие версии. В то время многие люди не были даже услышаны. К счастью, позже мы познакомились с другими офицерами полиции, которые оказались очень хорошими людьми. Они регулярно приходили к нам домой, и мы до сих пор поддерживаем с ними связь.
Когда мы шли на прием к судье, я была одержима идеей убедиться, что все улики должным образом опечатаны. Я знала, что с этим бывают проблемы, так что каждый раз просила мне их показать. Только так можно было провести анализ ДНК и установить личность преступника. Несмотря на большую работу следователей, зацепкой, которая привела нас к нему, стал именно этот анализ. Я всегда знала, что именно через одежду и ДНК мы сможем установить личность преступника.
Как вы узнали, кто преступник?
Однажды с нами связалась судья, проводившая расследование, и попросила прийти к ней в офис. В сопровождении адвоката я пришла туда, и во время встречи судья спросила меня об одежде, которая была на моей дочери в день происшествия. Затем она спросила, знаю ли я мистера Икс, и показала мне его фотографию. Я ответила, что не знаю. Когда судья объясняла мне результаты тестов ДНК, я вздрогнула, ожидая, что она скажет мне, что они не смогли установить личность преступника или что он умер. Неожиданно она сообщила мне, что преступник арестован и находится под стражей в полиции.
Мне было очень тяжело и неприятно узнать, кто это был, и что его арестовали. В то же время расследование, которое началось так неудачно, подходило к успешному завершению. Но это было очень непросто, ведь многие годы подряд я задавала себе множество вопросов о преступнике, боролась за сохранность одежды и следов ДНК, боролась за встречу с судьей, и вдруг менее чем за полчаса получила все ответы.
Самым трудным было узнать, что этот человек сделал с моей дочерью, прежде чем убить ее. Это было как цунами. В тот момент для меня было важно понять, как рассказать обо всем этом другим своим детям. Мой адвокат поехал со мной и помог мне с ними поговорить. Затем я сообщила об этом людям из ассоциации, которые поддерживали меня на протяжении многих лет, потому что для меня было важно, чтобы они знали. Спустя некоторое время преступник изменил свои показания и оклеветал нашего ребенка. Журналисты опубликовали это, не пощадив наших чувств. К счастью, юридическая фирма предупредила об этом, чтобы поддержать нас в этом дополнительном испытании.
Через три месяца после ареста преступника мы попросили разрешения присутствовать на следственном эксперименте. Для меня не могло быть и речи, чтобы туда не пойти, несмотря на совет нашего адвоката и возражения судьи. Я не понимала, почему они не хотят, чтобы я присутствовала на этом следственном действии, которое касалось моего ребенка. Пусть семьи сами выбирают. Нам пришлось спорить и бороться, чтобы добиться от судьи разрешения присутствовать на следственном эксперименте удаленно. Нам велели не говорить ни слова, и мы с уважением отнеслись к этому требованию. Я понимаю, что это было сделано для того, чтобы защитить нас и избежать переполоха во время проведения следственного эксперимента. Тем не менее мне показалось неправильным, что семью решили исключить без ее согласия. К счастью, я была услышана, это было непросто, но очень для меня важно. Мне нужно было видеть преступника, не сводить с него глаз. Не могу объяснить, почему и зачем, может быть, потому что я искала в его глазах правду. Мне было нужно не сводить с него глаз, было нужно прочитать отчет о вскрытии, но я не хотела видеть фотографии. Может быть, я одно из исключений, но мне нужно было знать все и понять, почему моя дочь подверглась такому жестокому насилию. Почему и как он мог так поступить с ней.
Сегодня у меня все еще нет объяснений, но для меня было важно попытаться получить их. Судебный процесс не приносит правды. Я поняла это, когда посетила несколько. Вы никогда не получите правды, в лучшем случае приблизитесь к ней. Через два года после следственного эксперимента состоялось судебное заседание, а еще через год – апелляция. Мой адвокат должна была приехать и подготовить нас, но она была завалена работой и смогла приехать только накануне. К счастью, я читала судебные отчеты и присутствовала на судебных процессах. Во время судебного разбирательства бывают моменты, когда приходится держать себя в руках, особенно когда в дело вмешивается адвокат преступника. Да, приходится сдерживать себя, тем более что в нашем случае адвокаты защиты вели себя омерзительно и делали особенно неуместные замечания в адрес волонтеров ассоциации. Не знаю, как мне удавалось не слушать, что они говорят, особенно в некоторые моменты, например, когда они приводили заключительные аргументы. Когда они говорили ужасные вещи, мои друзья смотрели на меня и удивлялись, как я могу стоять и не реагировать. Знала, что не стоит слушать. Думаю, бывают моменты, когда удается просто отключиться от происходящего, чтобы защитить себя. Апелляционный процесс был более болезненным, чем суд первой инстанции, потому что свидетели были не так точны в своих показаниях, и я этого не понимала. Более того, адвокаты преступника в этот раз были еще более язвительными. В этот период нам также приходилось иметь дело с журналистами и звонками от многих людей, которые хотели дать показания, потому что они наконец вспомнили, что видели, особенно в отношении преступника. Это было обременительно.
Теперь, когда я знаю, кто убил мою дочь, мне стало спокойнее, потому что когда я смотрю на людей, я больше не спрашиваю себя: похож ли этот человек на убийцу? Почему он больше не здоровается со мной? Я больше не задаю себе эти вопросы, и мне не снятся кошмары о возможных сценариях. Их было так много, что я думала, что уже перебрала все возможные варианты, однако на самом деле была далека от истины. У кошмаров, которые остались со мной, теперь появилось лицо. Когда я думаю о своей дочери, мне больно. Слишком тяжело думать об обстоятельствах конца ее жизни, никогда не смогу с этим смириться. Но я чувствую себя спокойнее. Я спокойно отношусь к правде, точнее не к ней самой, а к судам, через которые прошла. Знаю, что справедливость восторжествовала, преступник установлен и находится в тюрьме. Я хочу, чтобы он остался в тюрьме. Он хищник, и я не хочу, чтобы еще одна семья прошла через то, через что прошли мы. Это моя цель.
Самое сложное, что мне приходится удерживать свою дочь подальше от моих мыслей, потому что когда я думаю о ней, я не живу, а хочу присоединиться к ней. Трагедия в том, что у меня отняли даже воспоминания о моей дочери. Как будто ее никогда не существовало. Преступник лишил нас ребенка, причем не только физически, но и в плане наших воспоминаний о ней. Мне приходится останавливать себя при мысли о дочери и забывать, какой она была, особенно когда была маленькой. И если это и есть скорбь, то она ужасна. К счастью, я быстро переключаюсь на мысли о других своих детях и внуках, и именно они заставляют меня держаться.
Я уделяю много времени ассоциации и думаю, что моя боль придает мне энергию, чтобы помогать другим. Нелегко понять и быть рядом с человеком, который может плакать, смеяться, а через пять минут снова плакать. Эмоции и чувства тех, кто страдает, не всегда легко сдержать. Мне нужны мои дети, внуки и ассоциация, чтобы помогать другим и продолжать жить.
В какой момент вам пригодился совет и помощь юридической фирмы?
Никто не говорил нам, что мы можем подать гражданский иск и получить адвоката. Мы знали людей, которые пережили трагедию, подобную нашей. Они посоветовали нам обратиться в Ассоциацию APEV (помощь родителям жертв). Они не дали нам никакого хорошего совета. Тогда мы справились сами и выбрали адвоката, который нас не устроил и у которого не было времени. Наконец, друг помог найти фирму в Париже, которая работает с нами с тех пор и которой мы благодарны. Независимо от работы судов и следователей, истец должен быть активным в своем деле, чтобы оно было успешно рассмотрено. Прежде всего важно не сдаваться.
Какова ваша профессиональная биография?
Я всегда был убежден, что наше общество очень несправедливо и что с несправедливостью, на которой основана эта система, нужно бороться. Поэтому, когда я начинал свою карьеру, я поступил на работу к замечательному судебному адвокату Жану-Луи Пеллетье. Это было время, когда судебные заседания имели первостепенное значение. С другой стороны, он абсолютно не участвовал в расследовании, не присутствовал при задержании, не мог ничего просить во время следствия и так далее. Его задача заключалась в том, чтобы показать, что в ходе расследования было сделано неправильно. Жан-Луи Пеллетье защищал банду Brise de mer, знаменитого грабителя Жана-Шарля Виллоке и Жака Месрина. Он был родом из Марселя. В то время крупные преступники были больше с юга Франции, сейчас с севера. В основном я защищал всех преступников, и лишь иногда – в судах присяжных.
Мне казалось, что сильная государственная служба – это хороший способ борьбы с неравенством. Поэтому я создал фирму по общественной защите, главным образом, субъектов публичного права. Однажды Пьер Моннуар, президент Ассоциации защиты инвалидов Йонны, искал нового адвоката. Его друг-журналист порекомендовал меня. Благодаря делу о пропавших людях в Йонне я обнаружил, что государственная служба, в которую я так верил, в конечном счете полностью провалилась. То же самое можно сказать и о DDASS, ассоциации инвалидов, которой они были доверены, и о системе правосудия. Они были брошены всеми. В Йонне было раскрыто 0 % убийств женщин. В частности, Пьер Моннуар объединил усилия следователей, магистратов, Ассоциации взрослых и молодых инвалидов (APAJH) и семей пропавших женщин. Они обратились за помощью к средствам массовой информации, чтобы это дело не было забыто судами.
Согласно статистике, 70 % убийств все-таки раскрываются. В среднем совершается 900 преступлений. То есть 300 нераскрытых дел в год за 30 лет означает, что на сегодняшний день насчитывается 9 тысяч нераскрытых убийств, а не несколько сотен, как иногда говорят. Не считая исчезновений, которые не классифицируются как убийства.
Каков ваш метод работы?
За годы работы мы с моей коллегой Коринной Херрманн, сначала юристом, а затем адвокатом, разработали метод работы с нераскрытыми делами, которым теперь пользуется каждый член нашей команды.
Когда семья жертвы приходила к нам по поводу дела с истекшим сроком, первым шагом было написать прокурору письмо с просьбой сохранить опечатанные улики. К сожалению, обычно мы узнавали, что материалы были вскрыты.
Второй шаг – это получить полные материалы по делу, на что может уйти 2, 3 или 4 года. Третий шаг – предложить семьям попытаться выяснить, нет ли в регионе других нераскрытых уголовных дел, которые могли бы быть похожи на их собственное.
За 20 лет, прошедших с момента исчезновения в Йонне, следователи раскрыли около тридцати дел. Эта борьба продолжается.
Объединение в ассоциации – главное условие успеха
Я советую семьям создавать ассоциации. У этих семей бывают моменты отчаяния, когда им хочется сдаться и больше не говорить об этом. Если они не находятся рядом с теми, кто ведет такую же борьбу, им трудно держаться. Иногда семьи даже не знают, что расследование закрыто, порой годами. Другие даже не виделись с судьей последние 20 лет.
Мучительный путь семей
Я встречаю семьи, которые не могут обрести покой, потому что не знают, кто преступник и что случилось с их любимым человеком. Как можно жить с мыслью о том, что убийца может быть рядом и на свободе? Судьи и прокуроры часто не понимают этого и говорят нам, что мы занимаемся судебной археологией. Но для семей это было «вчера». Большинству убийц, арестованных после возобновления процесса, было в среднем 55 лет. Это были люди, способные ответить за свои поступки.
Роль уголовного адвоката
Мы приходим, чтобы взбаламутить спокойные воды. Для семей это самое серьезное безотлагательное дело, но судебная реакция часто принимает форму молчания со стороны магистратов, которые занимаются повседневными грабежами, торговлей наркотиками и взятыми под стражу людьми, чьи дела для них более приоритетные. У меня действительно сложилось впечатление, что я борюсь с институтом, потому что верю в него и хочу, чтобы он выполнял свою задачу. Я ожидаю, что институт ответит на вопросы людей, которых я защищаю, часто из скромных семей.
Что делает дело успешным?
К сожалению, мы часто оказываемся в системе, которая перемалывает людей доброй воли, порождает множество разочарований, поддерживает борьбу за власть и напряженность. Судьи могут годами держать дела, по которым они ничего не делают, вместо того чтобы отправить их в национальный центр по нераскрытым делам*. Когда уверен в своем деле, можно преодолеть все эти трудности. Мы помним о том, что когда мы делаем семьи жертв участниками системы правосудия, мы восстанавливаем их достоинство. Другими словами, мы не ограничиваем их статусом жертв, мы превращаем их в граждан, которые в определенный момент могут по праву потребовать от государства защищать их.
Роль семейных ассоциаций жертв
В рамках семейных ассоциаций жертв семьи могут говорить о своем несчастье с людьми, которые пережили те же страдания. Благодаря этой удивительной солидарности больше не возникает ненависти, когда преступника арестовывают и отдают под суд. Бывают и совершенно удивительные сцены. Я помню, как одна невероятная женщина обнимала сына убийцы. Из этого несчастья рождается что-то человеческое, из этого ужаса вырастают розы. И это главная движущая сила этой борьбы.
Помощь семьям в ходе судебного разбирательства
Поддержка семей должна стать настоящей движущей силой для следователей. Это очень важно, тем более что в ряде случаев семьям есть чем помочь следователям. Ведь они продолжают думать об этом каждый день, задавать вопросы, следить за прессой.
Новая активная роль адвоката истца
В нашей команде есть те, кто оценивает, что не было сделано, и просят судью возобновить то или иное расследование. Такой подход отличается от того, который обычно используется адвокатом истца. Он зачастую немного бездействует. Они ждут, что все произойдет само собой. Он рассказывает о том, как сильно пострадала семья, которую он представляет, и приходит просить о возмещении ущерба. Но он ни в коем случае не участвует в расследовании. Мы хотели сыграть свою роль в этом и немного изменить ситуацию.
Первая задача – продолжительные беседы с семьей, чтобы понять, что произошло, что они думают, что им сказали, что они помнят. Искать детали, которые, возможно, не прозвучали в протоколах или на допросах, но через которые они прошли. Часто события происходили двадцать лет назад. Семьи следует опрашивать регулярно, чтобы узнать, есть ли у них новая информация.
Мы не можем взять на себя обязательство раскрыть дело, но мы готовы сделать все возможное, чтобы расследование было возобновлено и была проделана вся необходимая работа. Мы говорим семьям, что нам понадобится их помощь, это будет трудно, займет много времени. Есть дела, которые были раскрыты через 2–3 года, но чаще это 10, 15, 20 лет. Мы советуем им не вступать в крупные национальные ассоциации, а создать ассоциацию из своих друзей, родственников и близких.
Мы стараемся поддерживать профессиональные отношения, которые будут длиться долгое время. Семьи становятся отправной точки для наших размышлений и рассуждений. Мы подстраиваемся к их потребностям и защищаем их от элементов дела, которые могут доставить им страдания. Самые сложные дела для следствия и с точки зрения семей – это случаи пропавших без вести людей, потому что всегда остается надежда, что человек может быть жив.
Деятельность фирмы
Я руковожу фирмой, в которой работают 120 человек. Наша фирма стала довольно известной и зарекомендовала себя, поэтому мы получаем много обращений. Сложность для нас заключается в том, чтобы решить, стоит ли соглашаться на то или иное дело. Из примерно 50 человек, которые к нам обращаются, мы можем представлять интересы только десяти или пятнадцати из них. Есть несколько возможных сценариев. Либо расследование все еще открыто и ведется, либо дело уже давно закрыто. Первое опасение, очевидно, связано со сроком давности.
За исключением некоторых случаев исчезновения, мы убеждены, что ни одно дело не имеет срока давности. Не всегда удается найти документальные основания для возобновления дела. Например, если жандармерия получает анонимное письмо с указанием места захоронения жертвы, когда прокурор просит следователей поехать и проверить это место, то сам этот запрос служит достаточным основанием для возобновления дела. Однако зачастую этот документ попросту отсутствует в деле. Как результат, приходится долго бороться, чтобы добиться возобновления дела. Иногда безрезультатно, потому что семья опускает руки, им становится слишком тяжело. В этом случае мы вынуждены прекратить свои усилия. Если семья хочет, чтобы мы продолжали, но при этом не хочет быть в курсе наших действий, нам сложно себя мотивировать, потому что мы вынуждены вести эту борьбу за них.
Взаимодействие со следственным судьей
Мы обращаемся к судье с просьбой. Если он не отвечает, мы обращаемся в палату следственного судьи. Для этого нам нужно предоставить свою аргументацию, выступить перед судьями. Но даже если Апелляционный суд прикажет судье сделать больше, если его не убедят, он продолжит отстаивать свой минимум.
Поскольку это довольно редкая ситуация, судьям будет предложено встречаться с семьями жертв раз в два года. Очень часто, когда судья принимает родственников, что-то да происходит. Он сталкивается с реальными людьми, которые ждут от него ответы. Это дело перестает существовать для него только на бумаге. Личная встреча делает эти взаимодействия более человечными, она чрезвычайно важна для родственников жертвы. Между тем опасность заключается в том, что судью могут перевести через 3 или 6 месяцев в другое место. Вот почему мы так упорно боролись за создание национального центра, чтобы судьи оставались там надолго.
С какими трудностями вы сталкиваетесь в вашей профессии?
Первая трудность – это секретность расследования. Но чтобы вести борьбу, мы должны освещать ее в СМИ. Поэтому мы всегда находимся на грани того, что можно говорить, и тем, что нельзя.
Когда вступаешь в конфликт с какой-либо властью, порой приходится за это расплачиваться. Баланс сил дорого обходится и нашим клиентам, и нам, а молчание судебных органов иногда бывает очень жестоким.
Какое влияние оказывает на вас эта работа?
Есть несколько нераскрытых дел, которые оказали на меня огромное влияние. В частности, фотографии, письменные материалы дел, которые до сих пор преследуют меня. К счастью, эти истории часто способствуют укреплению дружеских отношений. После ужаса и тьмы Мишеля Фурнире и суда в Шарлевиль-Мезьере в последующие месяцы у меня обнаружили рак простаты, и я всегда говорил себе, что эта тьма повредила мне, хотя с медицинской точки зрения доказательств этому нет. На судебных процессах жертвам часто предоставляют психиатров, однако адвокатам их никто не предлагает, а ведь мы находимся посреди этого ужаса непосредственно вместе с ними.
В деле об исчезновении в Йонне, после обнаружения двух тел, церемония проходила в соборе Осера. Было зажжено пять свечей за тех пятерых, чьи тела так и не были найдены. Это чрезвычайно эмоциональные события. И еще есть гнев, который иногда сопровождает меня. Я злюсь, потому что мы упускаем другие нераскрытые преступления, на которые у нас попросту не хватает ресурсов.
Я защищаю себя смехом и шутками, иногда совершенно не к месту. Иногда они слишком пошлые и банальные, когда я возвращаюсь из суда присяжных. Порой нужно развеяться, заняться чем-то другим помимо работы. Увидеть что-то прекрасное. Если не отвлекаться от дела, можно перестать видеть смысл в том, что ты делаешь. А это чревато потерей желания продолжать бороться.
Адвокат защиты
Иногда я оказываюсь по другую сторону трибуны. Я не думаю, что смог бы защищать убийцу, потому что этого попросту не поймут семьи, которым я помогаю. Тем более если речь идет о серийном убийце. Но я по-прежнему защищаю обвиняемых в других преступлениях. Не может быть хорошего правосудия без надлежащей защиты. Когда мы судим, мы всегда рискуем. Это должно быть коллективное и осознанное решение.
Сегодня я полностью отдаю себя делу. Я делаю все, что в моих силах, чтобы фирма могла продолжать эту борьбу, потому что мы обязаны довести расследование до конца. Более того, я верю, что, раскрывая убийства, мы привносим в общество мир. Это никак не может исправить случившегося, однако в большинстве случаев дает надежду на более светлое будущее.