миссис Энни Бессант
Лондон, Ноттинг-Хилл, Вестборн-Грин, 5
июль, 22
1873 год
«Итак, я должна изложить перед вами события середины сентября 1863 года; судить же будете вы, а не я», – миссис Бессант оторвала ручку от первого листа книги, которую она многие годы не решалась начать.
Те самые записи покинули планшетку и хранились в шкатулке на зеркальном столике в спальне большого дома по улице Вестборн-Грин. Миссис Бессант перечитывала их, когда приходило странное ощущение, что она забывает события, случившиеся в поместье Оффорд почти десять лет назад.
Через несколько месяцев миссис Бессант планировала нанести визит родителям, проживающим в Каддингтоне, – в этом году семья Вуд решила оставить свой дом и перебраться в столицу, поближе к старшей дочери, и помощь во время сборов будет крайне необходима. Для этой поездки были и более весомые причины: каждый год с тяжелым сердцем она несла букеты белоснежных хризантем, чтобы оставить их на выточенных из камня последних подтверждениях существования пяти людей, о потери которых она сожалела и не могла не думать каждый день. Навещала она и ныне пустующее поместье Оффорд, оставляя два букета: кипельно-белый, как одежда врача, и ярко-алый, как дорогой атлас, – в память о людях, которых словно вывели из страниц истории: мисс Джорджиана Фламел и мисс Иоланда Парсен (которую миссис Бессант, а тогда и весь Каддингтон знали под именем леди Макабр) исчезли, словно их не было.
Детский смех оторвал писательницу от мрачных размышлений. Агнесс и Николет, ее дочери, радостно кружили по саду, играя с няней в жмурки: девушка хитрила, приподнимая повязку, и быстро находила одну из девочек, чтобы потом, вытянув руки, кинуться за той. Все это приводило в дикий восторг всех участников игры и вызывало новую волну смеха и визга.
Загадка поместья Оффорд терзала разум Энни: став свидетельницей событий мистической природы, она не могла понять, что послужило причиной такой суровой расправы над всеми, кому, по своей воле или нет, случилось оказаться в особняке, прячущемся в горах. Лишь благодаря своему ангелу с медно-рыжими волосами, Агнесс, писательница поняла, что страшный туман, да и сам Оффорд удерживал тех, чью душу тяготило преступление, не повлекшее наказание. Даже если в сердце своем ты смирился и лишь хранишь боль воспоминаний, оно оставалось преступлением до тех пор, пока ты не искупишь его и кто-то не признает его искупленным.
Несчастный случай с горничной многие годы был ее, тогда еще Энни Вуд, страшнейшим ночным кошмаром. Как и ужас в глазах милой Агнесс, ставшей невольной свидетельницей ее отвратительного и непоправимого поступка. Ежедневно мисс Энни с того вечера воспитывала себя, учась уважать и ценить тех, кто работает на ее семью; эту же важную истину она прививала своим детям и распространяла среди знакомых – ценность и значимость жизни любого человека.
Тогда, на горной дороге, бредущая в тумане, она впервые снова заговорила об этом с Агнесс – и милая подруга простила ее, завершив скитания их обеих; свои, к сожалению, навечно.
Стараясь найти подтверждение своей теории, миссис Энни Бессант провела настоящее расследование. Она посетила полицейское управление, прибегла к помощи сэра Абрахама Барлоу, чтобы он разузнал о женщинах-врачах и рассказал ей о лорде Уильяме Хаттоне; подкупила всех мальчишек Каддингтона, чтобы они тайком обыскали Грейстоун-Лодж.
Писательница открыла шкатулку и нашла нужный лист:
«Сентябрь, 29
1863
Руки мои перестали дрожать всякий раз, когда я берусь за перо. Сегодня я осмелела настолько, что открыла записную книжку Дж. Фламел и обнаружила, что это в своем роде дневник. Многие записи связаны с пациентами, покупкой лекарств, поездками, но одна из них меня встревожила. Мисс Фламел пыталась вывести чернила из страницы, но мне удалось восстановить строки. Теперь я должна написать моему доброму другу А., чтобы разузнать подробности».
Следующая запись датировалась уже октябрем – Энни помнила, что она ждала, выглядывая нарочного, как заточенная в башне принцесса – своего принца.
«Октябрь, 11
1863
Дни тянулись невероятно долго. Стало невозможно холодно; я больше времени провожу в кабинете – здесь самый большой камин. Получила известие от А.: случай, описанный мисс Дж. Фламел, подтвердился! Некая женщина-врач отдала приказ закончить мучения семерых тяжелораненых пациентов в отсутствие повозки с медикаментами. Обоз задержался из-за неожиданной атаки, но пришел днем или двумя позже. Конечно, он пригодился другим раненым, которые поступали еще до конца войны, но это страшное решение должно было мучить мисс Фламел всю ее жизнь. Как она смогла не бросить медицину и продолжить жить после этого, поддерживая идеальную репутацию? Я напугана и одновременно восхищена этой женщиной!»
Жизнь и карьера мисс Виктории Олдрэд казались примером для подражания – или никому не удалось запечатлеть темные стороны личности ассистентки врача. Вспоминая об этой девушке, миссис Бессант склонялась к тому, что мисс Виктория, как и Агнесс, стала случайной жертвой, из-за неудачного стечения обстоятельств оказавшейся в Оффорде. Каждая из девушек лишь сопровождала тех, чья совесть была нечиста. О служанке леди Макабр, однако же, Энни была противоположного мнения: что бы ни совершила ее госпожа, африканка, исполнительница злой воли леди медиума, была виновна не меньше – и никто бы не убедил писательницу в обратном.
Следующий лист был связан с суперинтендантом, и к нему прилагались запросы в полицейское управление, которые были отклонены, банковские выписки и послание от А. Барлоу.
«Декабрь, 27
1863
Документы мне удалось прочитать, но ответ пришел из неожиданного источника: ежемесячные отчисления семье Фергюса Келли, которые вносились анонимно. Влияние моего доброго друга А. помогло, и я узнала, что настоящим жертвователем был Джеймс Уоррэн. За год до первого взноса тогда еще старший инспектор Уоррэн ошибочно обвинил отца семейства в страшных убийствах, и того приговорили к повешению. Позже был пойман настоящий убийца, некто Янс Юстигс, а обвинения с мистера Келли были посмертно сняты. Семье удавалось выживать все это время за счет денег, выплачиваемых сэром Уоррэном.
Я была поражена. Теперь заботу об этой семье я возьму на себя, хотя А. уговаривает меня перепоручить эти хлопоты ему».
Вероятно, Джеймс Уоррэн так никому и не рассказал о том, что тяготило его, и Оффорд призвал господина суперинтенданта.
Следом на свет была извлечена внушительная стопка из уже пожелтевших писем, перевязанных когда-то синей, а теперь выцветшей лентой: это были ответы родственников, знакомых или бывших работодателей тех слуг, что работали в поместье в тот злосчастный год.
Список, дополненный рукой тогда еще мисс Энни Вуд под руководством лорда Хаттона, мистера Уоррэна и мисс Фламел, стал для нее отправной точкой. И она не успокоилась, пока не написала всем, кто исчез в туманах Оффорда.
Все они теперь числились пропавшими без вести. Каждая ниточка, за которую тянула писательница, рано или поздно приводила к надгробной плите или обрывалась, уходя в неизвестность, потому что кроме предыдущего хозяина никто ничего о том или той, «которого(ую) вы упомянули в своем письме», не знал.
Самыми странными были ответы от пожилых людей, которые утверждали, что тот, о ком писательница спрашивает, является их бабушкой или дедушкой. В такие совпадения можно было бы поверить – мир огромен, так почему бы не существовать в одном роду двум людям с одинаковыми именем и фамилией?
Но каких-либо стоящих доказательств здесь не было, и оставалось лишь жалеть, что 50–60 лет назад не было такой прекрасной вещи, как фотография.
Сам список почти выцвел и хранился лишь как ценное воспоминание. К нему был прикреплен отчет некоего Л. Ф. Гастингса, старшего инспектора Каддингтонского полицейского управления. Его, помимо слуг, постояльцев и иноземного гостя, также внесли в список пропавших без вести во время пребывания в поместье Оффорд.
Миссис Бессант взяла следующий лист.
«Январь, 14
1864
Третий визит в Кодинтон-холл прошел бессмысленно. Присутствие А. сделало нынешних хозяев поместья радушными, но ничего нового узнать мне не удалось. Поместье продают в следующем месяце, а первые сундуки с вещами были отправлены в Лондон позавчера. Оливер старался найти что-либо в вещах старого лорда, но был пойман на месте: уши у него горели, когда мальчик приехал ко мне.
P. S. Привезли образцы ткани для свадебного платья. Как я могу думать об этом сейчас? Пусть хоть в солому нарядят – мне безразлично».
Миссис Бессант негромко рассмеялась. Свадьба состоялась и была хороша. Благодаря терпению и поддержке мамы и Франка в основном. Они оба понимали, что Энни убита горем, и единственное, что может ее успокоить, – истина. Основными свадебными хлопотами занималась миссис Вуд, а будущий муж, мистер Бессант, взял на себя все расходы и сложные переговоры с цветочницами, пекарями и музыкантами. Тогда же было решено переехать в Лондон: лишившись многих важных членов общества, таких как лорд Уильям Альберт Хаттон, господин суперинтендант Джеймс Уоррэн и молодой хозяин гостевого дома сэр Джонатан Барлоу, Каддингтон словно начал вымирать – многие благородные семьи покидали его. Одной из первых, по известным причинам, стала семья Уайлд.
Сэр Абрахам Барлоу прекратил попытки превратить Оффорд в гостевой дом и оставил его пустовать. Даже приехав на похороны внука, он остановился в Вуд-чёрче, где ему всегда были рады.
Энни перевернула еще несколько листов – это были записи с января 1864-го по май 1869-го. Под каждой датой значилось, что поиски Иоланды Парсен или леди Макабр по-прежнему не увенчались успехом.
«Июль, 22
1866
И снова благодаря влиянию моего доброго друга А. я получила все документы по делу об убийстве О. Боунс и самоубийстве Дж. Грейхолда. Черный камзол не раз мелькал в показаниях свидетелей, но рост не совпадал, на что не обратил внимания предшественник мистера Уоррэна. Хотелось бы узнать, кто мог заказать такой костюм: ткань была весьма редкая, как и крой, но, увы, прошло слишком много времени. Мысленно возвращаясь к поведению леди М., когда она встретила погибших Оливию и Дж. Грейхолда на странном приеме, могу смело предположить, что она причастна к этому, но боюсь ошибиться, в какой степени. Хотя ее жестокость и безумие, полагаю, вполне могут ответить на этот вопрос.
Мне невыносимо неприятно писать подобное о любом человеке, но я надеюсь, что леди М., где бы она ни была, получила сполна за все, что совершила».
Одна из последних записей оказалась прелюбопытной и привлекла внимание Энни:
«Сентябрь, 17
1866
Говорила с цветочницей, мамой Оливера. Она удивилась, зачем мне нужен красный букет. Я была удивлена не меньше. Я ведь третий год беру у нее цветы, и она знает, что алые – для леди Макабр. Цветочница изумилась и спросила, кто это. К своему ужасу, я не смогла ответить. Я поспешила в Грейстоун-лодж, но не нашла его. Принесла цветы домой и перечитала свои записи: только тогда мне удалось вспомнить о медиуме. Букет я все же возложила на ступени Оффорда сегодня утром, вместе с белыми цветами для мисс Фламел. После полудня возвращаюсь в Лондон.
P. S. Надо поговорить с мамой снова – почему они продолжают здесь жить?»
Самое важное, что миссис Бессант поняла, было то, что смерть Оливии Боунс была связана с медиумом, но подтверждений не смогла найти. Но само по себе наличие такой связи могло послужить для Оффорда причиной призвать леди. И жизнь, и смерть леди Макабр окутывала тайна – тело ее не было найдено в тот год, а впоследствии исчезли все упоминания о существовании медиума.
Такая же судьба постигла и мисс Джорджиану Фламел – невидимая рука вычеркивала ее из истории жизни. Но миссис Бессант удалось найти подтверждение ее существования, пусть и весьма странное:
«Сентябрь, 17
1868
Единственным и неизменным подтверждением, что Дж. Фламел существовала, остается и по сей день то, что „леди в темно-зеленом платье и с докторским саквояжем частенько мелькает в тумане, когда случается, что он спускается к самому городу“ – такие слухи ходят по Каддингтону.
Чтобы убедиться в этом, перенесла возложение цветов на вечернее время. Мой провожатый чуть не сорвался с уступа, когда означенная фигура появилась и почти мгновенно пропала футах в двадцати от нас. Мне показалось, что она предостерегающе подняла руку, и я решила не искушать судьбу и повернуть назад.
Когда мы спускались к городу, мне показалось, что я услышала знакомую песню „Семь цветочков“, разносящуюся в тумане за моей спиной, и окунулась в ужас той самой ночи в Оффорде, снова увидев мертвое лицо дорогой А.
Ехала быстро и молча, пока мой провожатый сетовал на силы зла и перемежал молитвы ругательствами.
Дома проплакала полночи в подушку. Уснула лишь под утро и проспала до полудня. Проснулась вымотанная и без сил. Цветы возложила уже днем. Мне показалось, что во влажной земле отпечатались следы каблуков, но разбираться дальше не стала. Хватит. Сегодня же возвращаюсь в Лондон!»
Весь тот год больше никаких записей не было, и первая появилась лишь в следующую годовщину трагедии в Оффорде:
«Сентябрь, 16
1869
Наконец нам удалось поговорить с А., пока поднимались к поместью. Раскрыть тайну лорда Хаттона так и не удается, но он не оставляет попыток. О внуке он сказал лишь: „У любого проклятого места должен быть свой безумный хозяин, и Джонатан не хотел им быть. Я жалею, что много лет назад не пустил вторую пулю себе в лоб“. Надеюсь, я записала все очень точно».
Следующий лист был весь неровным, чернила местами расплылись.
«Сентябрь, 27
1869
А. умер. Мне привезли его последний подарок. Целый день не решалась открыть шкатулку. Внутри оказался „Последний аргумент“ и трубка мистера Уоррэна. А. забрал их, когда закрыли дело о массовых смертях в Оффорде, и хранил все эти годы. Теперь они принадлежат мне».
Коснувшись скрытого выступа, миссис Бессант открыла потайной отдел шкатулки и извлекла на свет четыре самые главные улики, указывающие на преступление Оффорда: револьвер, трубку, брошь в форме черепа и записную книжку Джорджианы Фламел.
Всякий раз, когда Энни казалось, что те страшные события были бредом, навеянным туманами, укрывшими Оффорд, она касалась этих ценных вещиц, и воспоминания холодным облаком окутывали ее, не позволяя сомневаться.
Она разгадала мрачную тайну поместья Оффорд. И она никогда об этом не забудет. И сделает все, что в ее силах, чтобы люди помнили сентябрь 1863-го в городе Каддингтон, графства Суррей.