Калясина арестовали в начале октября того же года. На концерте перед коллективом колхоза его третий раз подряд попросили спеть ненавистную песенку про страну родную, он вдруг на припеве взбеленился, хрястнул по крышке рояля тяжелым кулаком, послал всех к такой-то матери и ушел за кулисы. Из гримерки его забрали в милицию.

Дмитрий Васильевич угрюмо исподлобья смотрел на милицейского, который записывал что-то в протокол.

– Дмитрий Васильевич, ну хорошая же песня, вон как народ ее любит! А вы что же? Может, у вас лихорадка? Переутомление?

Молодой милиционер искренне хотел подтолкнуть Калясина в верном направлении, отправить в санаторий на излечение, чтобы бас потом с новыми силами вернулся на сцену, принес искренние извинения и продолжил свою в общем-то хорошую жизнь.

Но Калясин все прекрасно понимал:

– Мне, юноша, переутомление не грозит. Я на сцене в два раза дольше, чем вам лет. Не могу я, понимаете, не могу я это петь после Сарти и Глинки. Тошно мне от этой веселенькой музычки, которую хорошо в кабаках горланить.

Молодой милиционер вздохнул, почесал в затылке и примирительно сказал:

– Дмитрий Васильевич, давайте я схожу за водичкой, а вы тут посидите, отдохнете, подумаете? У вас супруга вон молодая какая, говорят, пополнение скоро ждете. Разве ж плохо?

Калясин вздохнул и не стал ничего отвечать.

Оперного баса осудили за контрреволюционный саботаж на год заключения с конфискацией имущества. Его молодая беременная жена была вынуждена уехать к родителям в далекую деревню с одним чемоданом в руках. Калясин не выдержал суровых условий тюрьмы и умер спустя три месяца от дизентерии. Молодой милиционер, пытавшийся хоть как-то облегчить судьбу любимого артиста, долго оставался на своем посту без повышения.