Храм теперь так и стоял круглосуточно открытым, Самуил продолжал совершать службы, чаще всего для двух старух и кривого служки Алексия. Псалтирь читали постоянно по убиенному Петру. Звонить теперь было некому, поэтому Самуил принес из дома маленький ярославский колокольчик и собственноручно трезвонил, стоя на паперти. Маня на следующий день после разорения храма слегла и так больше и не поднялась. Три дня как отпели и похоронили ее под раскидистой березой, хорошо, земля не успела промерзнуть, а то к концу месяца намечались уже заморозки.

Володенька ходил сумрачный, все сильнее кидался на людей, требовал большего уважения к власти, стал проводить какие-то несуразные политпросветительские собрания два раза в неделю, кричал, топал ногами, призывал к сознательности. Вывешивал у себя на крыльце списки несознательных, а деревенские над ним посмеивались и не принимали всерьез. Кумушки шепотом выговаривали его жене, дескать, сдурел совсем мужик, с жиру бесится.

В то время две семьи в одну ночь снялись с насиженных поколениями мест и уехали, только задки повозок и видали. Все побросали – и красивые сервизы, и курей с козами, которые теперь бесприютно бродили по деревне и пытались пристать то к одному хозяйству, то к другому, и мебель, ладно выточенную местным плотником из дуба. Странно было смотреть на эти некогда полные чаши, а теперь эти дворы прибрал к рукам Володенька и кричал на всех, что здесь теперь поселятся важные люди из Рязани, чтобы никто не смел вандальничать.